Читать книгу «Этот мир-мой! [Авт. сборник]», Генри Каттнер

«Этот мир-мой! [Авт. сборник]»

901

Описание

Сборник блистательного американского фантаста Генри Каттнера(1915–1958) впервые познакомит читателей с полным циклом произведений об изобретателе Галлоуэе Гэллегере и другими рассказами, а также повестью «Долина пламени».



Настроики
A

Фон текста:

  • Текст
  • Текст
  • Текст
  • Текст
  • Аа

    Roboto

  • Аа

    Garamond

  • Аа

    Fira Sans

  • Аа

    Times

Этот мир-мой! [Авт. сборник] (fb2) - Этот мир-мой! [Авт. сборник] (пер. Н. Гузнинов) (Генри Каттнер. Сборники) 5241K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Генри Каттнер

Генри Каттнер Этот мир — мой!

Этот мир — мой!

Этот мир — мой!

— Впусти меня! — пищало за окном создание, похожее на кролика. — Впусти меня! Этот мир — мой!

Гэллегер автоматически скатился с дивана, встал, пошатываясь под бременем похмелья и огляделся. Знакомая лаборатория, угрюмая в сером свете утра, обрела более-менее определенные формы. Два генератора, украшенные станиолем, словно смотрели на него, оскорбленные своим праздничным нарядом. Откуда этот станиоль? Наверняка, после вчерашней попойки. Гэллегер попытался собрать разбегающиеся мысли. Похоже, вчера он решил, что уже Рождество.

Пока он это обдумывал, вновь послышался тот же писклявый крик. Гэллегер осторожно, вручную повернул голову, потом повернулся весь. Сквозь плексиглас ближайшего окна на него смотрела морда: маленькая и жуткая.

С похмелья лучше не видеть таких харь. Уши были огромные, круглые, поросшие шерстью, глаза гигантские, а под ними — розовая пуговка вместо носа, она непрерывно дрожала и морщилась.

— Впусти меня: — вновь крикнуло существо. — Я должен завоевать ваш мир!

— Ну и что? — буркнул Гэллегер, но доплелся до двери и открыл ее.

Двор был пуст, если не считать трех невероятных существ, что рядком стояли перед ним. Их тела, покрытые белым мехом, были толстые, как подушки. Три розовых носика сморщились, три пары золотистых глаз внимательно разглядывали Гэллегера. Три пары толстых ног одновременно шагнули, и существа переступили через порог, едва не опрокинув при этом Гэллегера.

Это было уже слишком. Гэллегер бросился к своему алкогольному органу, быстро смешал коктейль и влил его в себя. Стало лучше, но ненамного. Трое гостей то ли сидели, то ли стояли, но по-прежнему рядком, и смотрели на него, не мигая.

Гэллегер брякнулся на диван.

— Кто вы? — потребовал он объяснений.

— Мы либли, — сказал тот, что расположился поближе.

— Ага… — Гэллегер задумался. — А кто такие либли?

— Это мы, — ответили все трое.

Возник явный порочный круг, который, впрочем, был разрушен, когда груда одеял в углу зашевелилась, явив свету божьему морщинистое лицо орехового цвета. Появился мужчина — худой, старый и быстроглазый.

— Зачем ты их впустил, дурень? — спросил он.

Гэллегер попытался что-нибудь припомнить. Старик, разумеется, был его дедом, явившимся со своей фермы в Мэйне погостить на Манхеттене. Вчера вечером… Кстати, что было вчера вечером? Как в тумане вспомнились ему похвальба деда насчет того, сколько он может выпить, и неизбежный результат этого — соревнование. Дед выиграл. Но что было еще?

Об этом он и спросил.

— А ты что, сам не помнишь? — спросил дед.

— Я никогда не помню, — ответил Гэллегер. — Именно так я изобретаю: надерусь и… готово. Никогда не знаю, как. По наитию.

— Ага, — кивнул дед. — Именно это ты вчера и сделал. Видишь?

Он указал в угол лаборатории, где стояла высокая машина, чье назначение Гэллегер никак не мог определить. Машина тихо шумела.

— Вижу. А что это такое?

— Это ты ее сделал. Вчера вечером.

— Я?! А зачем?

— Откуда мне знать? — Дед со злостью посмотрел на него. — Начал орудовать инструментами и в конце концов смастрячил ее. Потом сказал, что это машина времени и включил ее, направив для безопасности на двор. Мы вышли посмотреть, но тут, откуда ни возьмись, выскочили эти трое, и мы быстренько смылись. Что мы будем пить?

Либли принялись нетерпеливо ерзать.

— На дворе всю ночь было холодно, — укоризненно сказал один из них. — Ты должен был нас впустить. Этот мир принадлежит нам.

Лошадиное лицо Гэллегера вытянулось еще больше.

— Ага. Если я построил машину времени, — хотя совершенно этого не помню, — значит, вы явились сюда из какого-то другого времени. Верно?

— Конечно, — подтвердил один из либлей. — Пятьсот лет или около того.

— Но ведь вы не… люди? Я хочу сказать, мы не превратимся в вас?

— Нет, — самодовольно ответил самый толстый либль.

— Вам понадобилась бы не одна тысяча лет, чтобы сравняться с нами. Мы с Марса.

— Марс… будущее… Но вы же говорите по-английски!

— Почему бы и нет? В наше время на Марсе живут земляне. Мы читаем по-английски, говорим и все знаем.

— И ваша раса доминирует на Марсе?

— Ну-у, не совсем, — либль заколебался. — Не на всем Марсе.

— Даже не на половине, — угрюмо добавил другой.

— Только в Долине Курди, — сообщил третий. — Но Долина Курди — центр Вселенной. Очень высокая цивилизация. У нас есть книги о Земле и других местах. Кстати, мы хотим завоевать Землю.

— В самом деле? — машинально спросил Гэллегер.

— Да. Понимаешь, мы не могли сделать это в наше время — земляне не разрешали нам, но теперь все будет просто. Вы все будете нашими рабами, — сказал либль. Роста в нем было сантиметров тридцать.

— У вас есть какое-нибудь оружие? — спросил дед.

— Нам оно ни к чему. Мы мудрые и знаем все. Наша память очень вместительна. Мы можем построить дезинтеграторы, тепловые излучатели, космические корабли…

— Нет, не можем, — перебил его второй либль. — У нас нет пальцев.

Это была правда: косматые лапки либлей ни на что путное не годились.

— Но мы заставим землян сделать нам оружие, — сказал первый.

Дед тяпнул виски и передернулся.

— У тебя что, всегда так? — спросил он. — Знал я, что ты большой ученый, но думал, что ученые делают всякие колотушки для атомов. На кой черт тебе машина времени?

— Она принесла нас, — сказал либль. — Ах, какой счастливый день для Земли!

— Это как посмотреть, — заметил Гэллегер. — Но прежде, чем вы отправите ультиматум в Вашингтон, может, я вас чем-нибудь угощу? Блюдечко молока, а?

— Мы не животные! — оскорбился толстый либль. — Мы пьем из чашек, честное слово!

Гэллегер принес три чашки, подогрел немного молока и налил. Чуть поколебавшись, он поставил чашки на пол — для этих маленьких существ столы были слишком высоки. Пропищав «спасибо», либли взяли чашки задними лапками и принялись лакать длинными розовыми язычками.

— Вкусно, — сказал один.

— Не болтай с полным ртом, — оборвал его толстый. Похоже, он был у них за шефа.

Гэллегер вытянулся на диване и взглянул на деда.

— Эта машина времени… — проговорил он. — Я ничего не помню. Нужно будет отправить либлей домой, но разработка метода займет у меня какое-то время. Иногда мне кажется, что я слишком много пью.

— Гони эти мысли прочь, — сказал дед. — Когда я был в твоем возрасте, мне не нужна была машина времени, чтобы увидеть тридцатисантиметровых зверушек. Для этого хватало пшеничной, — добавил он, облизывая сморщенные губы. — Ты слишком много работаешь, вот что.

— Ну-у… — протянул Гэллегер, — от этого никуда не деться. А зачем я вообще ее делал?

— Не знаю. Болтал что-то об убийстве собственного деда и о предсказании будущего. Я ничего не понял.

— Минуточку! Я что-то припоминаю. Это хрестоматийный парадокс путешествия во времени — убийство собственного деда…

— Как ты начал об этом болтать, я сразу за топор, — сказал дед. — Мне еще рано протягивать ноги. — Он захохотал. — Я помню еще какую-то дрянь с привкусом бензина… но чувствую себя отлично.

— А что было потом?

— Из машины или откуда-то еще выскочили эти крошки Ты сказал, что машина плохо настроена, и подправил ее.

— Интересно, что же пришло мне в голову, — задумался Гэллегер.

Либли допили молоко.

— Готово, — сказал толстый. — Теперь пора завоевывать мир. С чего нужно начинать?

Гэллегер пожал плечами.

— Боюсь, что не смогу вам ничего присоветовать. Меня никогда к этому не влекло. Не представляю, как за это берутся.

— Сначала мы разрушим большие города, — оживленно сказал самый маленький либль, — а потом захватим самых красивых девушек и потребуем выкуп. Все испугаются, и мы победим.

— Как ты до этого додумался? — спросил Гэллегер.

— Все это есть в книгах. Так всегда делают, мы точно знаем. Мы будем тиранами и будем всех мочить. Можно еще молока?

— И мне тоже, — хором произнесли двое других.

Улыбаясь, Гэллегер налил им еще.

— Похоже, вы не очень-то удивились, оказавшись здесь.

— Это тоже есть в книгах. Хлюп-хлюп.

— В смысле… то, что здесь сейчас происходит?

— Нет, о путешествии во времени. В наши дни все романы пишут о науке и прочих таких вещах. Мы много читаем, а то в Долине почти нечего делать, — печально закончил либль.

— Вы читаете только об этом?

— Нет, мы читаем все: и научные книги, и романы. Как делать дезинтеграторы и тому подобное. Мы расскажем тебе, как нужно сделать оружие для нас.

— Спасибо. И такие книги у вас всем доступны?

— Конечно. А почему бы и нет?

— Мне кажется, это опасно.

— Мне тоже, — задумчиво сказал толстый либль. — Но почему-то ничего не случается.

Гэллегер помолчал.

— А вы можете рассказать мне, как делать тепловой излучатель?

— Да. А потом разрушим большие города и захватим…

— Знаю-знаю — захватите красивых девушек и потребуете выкуп. А зачем?

— Мы знаем, как нужно себя вести, — ответил один из либлей. — Мы книги читаем, честное слово. — Молоко пролилось из его чашки, он посмотрел на лужу, и уши у него от огорчения поникли.

Двое остальных утешающе похлопали его по спине.

— Не плачь, — велел самый большой.

— Но я должен, — сказал либль. — Так написано.

— Ты все перепутал. Над разлитым молоком не плачут.

— Нет, плачут. И я буду, — уперся первый и принялся рыдать.

Гэллегер принес ему еще молока.

— Так что с этим тепловым излучателем?

— Это просто, — сказал толстый либль и объяснил, в чем дело.

Действительно, это было просто. Дед, конечно, ни хрена не понял, но с интересом смотрел, как работает Гэллегер. Через полчаса все было готово. Это на самом деле оказался тепловой излучатель: он прожег дыру в дверце шкафа.

— Фью! — присвистнул Гэллегер, глядя на дымок от обугленного дерева. — Надо же! — Он взглянул на металлический цилиндр, который держал в руке.

— Человека этим тоже можно убить, — буркнул толстый либль. — Как того, во дворе.

— Да, мож… Что?! Где?

— Во дворе. Мы сначала сидели на нем, но потом он остыл. У него в груди дыра.

— Это ваша работа, — обвиняюще сказал Гэллегер.

— Нет. Он, наверное, тоже из другого времени. Тепловой излучатель прожег в нем дыру.

— Кто… кто он?

— Я его никогда раньше не видел, — ответил толстый либль, явно теряя интерес к этой теме. — Я хочу еще молока. — Он запрыгнул на рабочий стол Гэллегера и выглянул в окно. — Ио-хо! Этот мир — наш!

В дверь позвонили.

— Дед, посмотри, кто там, — сказал слегка побледневший Гэллегер. — Наверное, кредитор. Они привыкли уходить отсюда пустыми. О боже, я еще никого не убивал…

— А я уже… — буркнул дед перед тем, как выйти, но не объяснил, что имеет в виду.

Гэллегер в обществе маленьких либлей вышел во двор. Случилось непоправимое: посреди розовых кустов лежал труп мужчины, старого и бородатого, совершенно лысого. Труп был одет в странный наряд — что-то вроде эластичного цветного целлофана. В груди его зияла большая дыра, прожженная тепловым излучателем.

— Он мне кого-то напоминает, — заметил Гэллегер. — Не знаю только, кого. Он выпал из времени уже мертвый?

— Мертвый, но еще теплый, — ответил либль. — Это было приятно.

Гэллегер содрогнулся — отвратительные маленькие чудовища. Но, видимо, они безвредны, иначе не получили бы доступа к опасной информации. Присутствие либлей беспокоило Гэллегера куда меньше, чем присутствие трупа. Откуда-то издалека донеслись протесты деда.

Либли вдруг попрятались под кустами, а во двор вышли дед и еще трое мужчин. При виде голубых мундиров и сверкающих пуговиц Гэллегер бросил тепловой излучатель на грядку, для верности нагреб на него ногой земли и изобразил нечто вроде приветливой улыбки.

— Привет, парни. Я как раз собирался звонить вам. Кто-то подкинул труп ко мне во двор.

Как заметил Гэллегер, двое из визитеров были полицейскими — хорошо сложенные, недоверчивые и быстроглазые. Третьим был невысокий элегантный человечек со светлыми волосами, приклеенными к узкой голове, и тонкими усиками под носом. Он немного напоминал лису.

На груди его красовался Знак Почетного Полицейского, а это могло значить и много, и мало, в зависимости от того, кто его носит.

— Я не мог их удержать, — сказал дед. — Так что тебе конец, молодой человек.

— Это он так шутит, — объяснил Гэллегер полицейским.

— Честное слово, я уже собирался…

— Довольно. Как вас зовут?

Гэллегер представился.

— Угу. — Полицейский присел, чтобы осмотреть тело.

— Ого! Что вы с ним сделали?

— Ничего. Когда я вышел утром, он уже лежал здесь. Может, выпал из какого-то окна. — Гэллегер указал на небоскребы вокруг.

— Он не выпал — ни одна кость не сломана. Выглядит он так, словно вы проткнули его раскаленной докрасна кочергой, — заметил полицейский. — Кто это такой?

— Не знаю. Я никогда его не видел. А кто вам сказал…

— Никогда не оставляйте труп на виду, мистер Гэллегер. Кто-нибудь сверху — оттуда, например, — может его увидеть и позвонить в полицию.

— Ага, понимаю.

— Мы узнаем, кто его убил, — с иронией заметил полицейский, — пусть это вас не тревожит. И узнаем, кто он. А может, вы сами нам расскажете?

— Доказательства…

— Достаточно. — Огромные ладони хлопнули. — Я позвоню, чтобы приехал коронер. Где видеофон?

— Дед, покажи ему, — устало сказал Гэллегер.

Элегантный человечек со светлыми волосами сделал шаг вперед.

— Гроарти, осмотрите дом, пока Баннистер говорит по видео. Я останусь здесь, с мистером Гэллегером.

— Так точно, мистер Кэнтрелл.

Полицейские ушли вместе с дедом.

— Прошу прошения, — сказал Кэнтрелл, быстро шагнул вперед и присел. Воткнув тонкие пальцы в землю у ног Гэллегера, он вытащил тепловой излучатель и с легкой улыбкой принялся его разглядывать. Гэллегер затаил дыхание.

— Интересно, откуда это здесь взялось? — пробормотал он, лихорадочно придумывая выход.

— Это вы его спрятали, — ответил Кэнтрелл. — Я видел. К счастью, полицейский ничего не заметил. Пожалуй, я оставлю эту штуку себе. — Он сунул цилиндр в карман. — Вещественное доказательство, а? Рана в вашем трупе довольна необычна…

— Это не мой труп!

— Он лежит на вашем дворе. Мистер Гэллегер, меня очень интересует оружие. Что это за устройство?

— Это… это просто фонарик.

Кэнтрелл вынул цилиндр из кармана и направил на Гэллегера.

— Понимаю. Если я нажму вот эту кнопку…

— Это тепловой излучатель, — быстро сказал Гэллегер, отступая в сторону. — Ради бога, осторожнее!

— Гмм… Его сделали вы?

— Да…

— И убили им этого человека?

— Нет!

— Советую вам не распространяться на эту тему, — сказал Кэнтрелл, снова пряча цилиндр в карман. — Как только полиция наложит на него лапы, вам крышка. Ни одно известное оружие не наносит таких ран, и им будет нелегко доказать, что это ваша работа. Мистер Гэллегер, я почему-то верю, что не вы убили этого человека. Сам не знаю, почему. Может, учитываю вашу репутацию. Известно, что вы довольно эксцентричны, но известно также, что вы неплохой изобретатель.

— Спасибо, — сказал Гэллегер. — Но… это мой излучатель.

— Может, мне представить его как вещественное доказательство номер один?

— Он ваш.

— Договорились, — с улыбкой сказал Кэнтрелл. — Я посмотрю, что можно для вас сделать.

Как выяснилось, мог он не так уж много. Почти любой может получить Знак Почетного Полицейского, но политические связи не обязательно означают волосатую лапу в полиции. Однажды запущенную машину закона остановить было нелегко. К счастью, в те времена права личности были священны, что, впрочем, объяснялось развитием телекоммуникаций: ни один преступник просто-напросто не мог скрыться. Гэллегеру было предписано не покидать Манхеттен, и полиция не сомневалась, что едва он попытается это сделать, система видеотелефонов мигом сядет ему на хвост. Не требовалось даже выставлять охранников. Трехмерное фото Гэллегера уже попало в картотеки транспортных центров Манхеттена, и если бы он попытался купить билет на стратоплан или на ховер, его бы немедленно опознали, отчитали и отправили домой.

Сбитый с толку коронер повез труп в морг, полицейские и Кэнтрелл удалились. Дед, трое либлей и Гэллегер остались в лаборатории, сидели, ошеломленно переглядываясь.

— Машина времени, — сказал Гэллегер, нажимая кнопки алкогольного органа. — Надо же! И зачем я все это сделал?

— Они ни в чем не могут тебя обвинить, — заметил дед.

— Правосудие стоит дорого. Если я не найду хорошего адвоката, мне конец.

— А разве суд не может дать тебе адвоката?

— Может, только мне это не поможет. Юриспруденция в наши дни похожа на игру в шахматы: требуется сотрудничество множества специалистов, чтобы изучить все возможные подходы. Меня могут приговорить, если я пропущу хоть один крючок. Именно адвокаты контролируют политическую власть, дедушка. Есть у них и свои лоббисты. Вина и невиновность ничего не значат по сравнению с хорошим адвокатом. А это требует денег.

— Деньги не понадобятся, — сказал толстый либль. — Когда мы завоюем мир, то введем свою денежную систему.

Гэллегер не обратил на него внимания.

— Дед, у тебя есть деньги?

— Нет. В Мэйне мне немного нужно.

Гэллегер окинул взглядом лабораторию.

— Может, что-нибудь продать?.. Этот тепловой излучатель… хотя, нет. Мне крышка, если кто-нибудь узнает, что он у меня есть. Надеюсь, Кэнтрелл никому его не покажет. Машина времени… — Он подошел к загадочному агрегату и осмотрел его. — Жаль, не помню, как она действует. И на кой черт…

— Но ведь ты собрал ее сам, разве нет?

— Ее собрало мое подсознание. Оно любит такие фокусы. Интересно, зачем тут этот рычаг? — Гэллегер проверил его. Ничего не произошло. — Все это так сложно. Если я не узнаю, как она действует, значит, не смогу на ней заработать.

— Вчера вечером, — задумчиво произнес дед, — ты кричал о каком-то Хеллвиге, который что-то тебе заказал.

Глаза Гэллегера вспыхнули, но ненадолго.

— Помню, — сказал он. — Это полный нуль с манией величия. Он жаждет славы и сказал, что даст мне кучу денег, если я ему это обеспечу.

— Ну, так валяй!

— А как? — спросил Гэллегер. — Я мог бы изобрести что-нибудь и отдать ему, чтобы он выдал за свое, но ведь никто не поверит, что такой болван, как Руфус Хеллвиг способен на большее, чем сложить два и два. А может, даже это выше его сил. Впрочем…

Гэллегер сел к видеофону, и вскоре на экране появилось жирное белое лицо. Руфус Хеллвиг был чудовищно толстым лысым мужчиной. Больше всего он походил на идиота в крайней стадии монголизма. Деньги обеспечили ему власть, но, к величайшему его сожалению, не позволили добиться всеобщего уважения. Никто им не восхищался, над ним просто смеялись, поскольку кроме денег у него за душой не было ничего. Некоторые магнаты относятся к этому спокойно, но Хеллвиг был не из таких. Сейчас он смотрел на Гэллегера волком.

— Что-то придумали?

— Да, работаю над одной вещью. Но это дорого стоит, и мне нужен аванс.

— Ага… — сказал Хеллвиг неприятным тоном. — Аванс. Но вы уже получили один на прошлой неделе.

— Может, и получил, — согласился Гэллегер. — Не помню.

— Вы были пьяны.

— Да ну?!

— И цитировали Хайяма.

— Что именно?

— Что-то о весне, уходящей с розами.

— Значит, точно был пьян, — печально признал Гэллегер. — На сколько я вас раскрутил?

Хеллвиг назвал сумму, и конструктор убито покачал головой.

— Деньги утекают у меня между пальцами, как вода. Ну ладно, дайте мне еще немного.

— Да вы спятили! — рявкнул Хеллвиг. — Сперва покажите результаты, а потом заикайтесь насчет денег!

— В газовой камере я только заикнуться и успею, — заметил Гэллегер, но богач уже отключился.

Дед отхлебнул из стакана и вздохнул.

— А что с этим Кэнтреллом? Может, он поможет?

— Сомневаюсь. Я у него на крючке, а о нем самом не знаю ничего.

— Тогда я, пожалуй, двину обратно в Мэйн, — сказал дед.

Гэллегер вздохнул.

— И ты меня бросаешь?

— Ну, разве что у тебя есть еще немного водки…

— Тебе все равно не уехать: ты теперь соучастник преступления. У тебя точно нет денег?

Дед в этом не сомневался. Гэллегер еще раз взглянул на машину времени и жалобно вздохнул. Черти бы взяли это подсознание! Вот что получается, если знаешь о науке понаслышке, а не как следует. То, что Гэллегер был гением, не мешало ему постоянно впутываться в невероятные неприятности. Он вспомнил, что однажды уже построил машину времени, но она не действовала.

— Интересно, зачем Кэнтреллу этот тепловой излучатель? — задумался Гэллегер.

Либли, изучавшие своими золотистыми глазками и розовыми носами помещение лаборатории, рядком уселись перед Гэллегером.

— Когда мы завоюем мир, тебе не о чем будет беспокоиться, — сказали они ему.

— Спасибо, — ответил Гэллегер. — Вы мне очень помогли. Однако сейчас мне позарез нужны деньги. И много. Я должен нанять адвоката.

— Зачем?

— Чтобы меня не осудили за убийство. Это трудно объяснить, ведь вы не знаете законов нашего времени… — Гэллегер открыл рот. — О, у меня идея!

— Какая?

— Вы рассказали мне, как сделать этот тепловой излучатель. Может, расскажете еще о чем-нибудь? На чем можно быстро заработать?

— Конечно, с удовольствием. Но лучше бы вам воспользоваться обратной мозговой связью.

— В другой раз. Начинайте же. Или нет, лучше я буду спрашивать. Какие устройства есть в вашем мире?

В дверь позвонили. Это явился детектив по фамилии Махони — высокий мужчина с ироничным взглядом и ухоженными черными волосами. Либли, не желавшие, чтобы их видели, пока они не разработают до конца план завоевания мира, поспешно спрятались. Махони приветствовал Гэллегера и деда сдержанным кивком.

— Добрый день. У нас в участке возникла небольшая проблема. Так, ничего серьезного.

— Это неприятно, — согласился Гэллегер. — Выпьете?

— Нет, спасибо. Я хотел бы снять у вас отпечатки пальцев. И рисунок сетчатки, если можно.

— Пожалуйста, пожалуйста.

Махони кликнул техника. Пальцы Гэллегера прижали к особой ткани, а фотоаппарат со специальным объективом сделал снимок палочек, колбочек и кровеносных сосудов глаза. Махони хмуро следил за процедурой. Вскоре техник представил детективу результаты.

— Ну и дела, — сказал Махони.

— О чем это вы? — поинтересовался Гэллегер.

— Этот труп с вашего двора…

— Ну-ну?

— У него те же отпечатки пальцев, что и у вас. И рисунок сетчатки тоже. Этого не объяснить даже пластической операцией. Что это был за парень, мистер Гэллегер?

Конструктор вытаращился на него.

— Черт возьми! Мои отпечатки? Но это же просто невозможно!

— Совершенно верно, — согласился Махони. Вы действительно не знаете, кто это?

Техник, стоявший у окна, протяжно свистнул.

— Эй, Махони, — позвал он, — подойди-ка на минутку. Хочу тебе кое-что показать.

— Это может подождать?

— При нынешней жаре не очень долго, — ответил техник. — Во дворе лежит еще один труп.

Гэллегер с дедом испуганно переглянулись. Они так и остались сидеть, когда детектив и техник поспешно выбежали из лаборатории. Со двора донеслись возбужденные крики.

— Еще один? — спросил дед.

Гэллегер кивнул.

— Похоже на то. Пожалуй, надо…

— Смываться?

— И думать не моги. Надо посмотреть, что там такое на этот раз.

Это и вправду оказался труп. И на сей раз причиной смерти было узкое отверстие, прожженное в жилете из пластикорда и, соответственно, в груди. Несомненно, выстрел из теплового излучателя. Вид убитого поверг Гэллегера в шок — и было от чего: конструктор смотрел на собственный труп!

Впрочем, не совсем. Убитый выглядел лет на десять старше Гэллегера, лицо его было еще более худым, а в черных волосах поблескивала седина. Одежда его была весьма необычного покроя, однако сходство было несомненно.

— Та-ак… — протянул Махони, разглядывая Гэллегера.

— Ваш брат-близнец?

— Я удивлен не меньше вас, — слабым голосом пробормотал конструктор.

Махони скрипнул зубами, дрожащей рукой вынул сигару и прикурил.

— Послушайте, — сказал он, — не знаю, что это за фокус, но он мне не нравится. Если и у этого парня отпечатки пальцев и сетчатки окажутся такими же, как у вас… Я вовсе не собираюсь сходить с ума. Ясно?

— Это невозможно, — сказал техник.

Махони загнал всех в дом и позвонил в участок.

— Инспектор? Я насчет тела, которое привезли час назад… помните, дело Гэллегера?

— Вы его нашли? — спросил инспектор.

Махони замер.

— Не понял… Я говорю о теле с непонятными отпечатками пальцев.

— И я о нем же. Нашли вы его или нет?

— Но оно же в морге!

— Было, — сказал инспектор. — Еще десять минут назад. А потом его украли. Прямо из морга.

Махони, облизывая губы, медленно переваривал сообщение.

— Инспектор, — сказал он наконец, — у меня есть для вас тело. Но другое. Я только что нашел его во дворе у Гэллегера. Причина смерти та же.

— Что-о?!

— Дыра, прожженная в груди. Труп здорово похож на Гэллегера.

— Похож на… А как с отпечатками пальцев, которые я велел вам проверить?

— Я все сделал. Ответ положительный.

— Но это же невозможно!

— Подождите, вот увидите новый труп! — рявкнул Махони. — Пришлите сюда парней, ладно?

— Уже отправляю. Что за сумасшедшее дело…

Экран погас. Гэллегер раздал всем выпивку и брякнулся на диван. Голова у него кружилась.

— Послушай, — сказал дед, — тебя нельзя отдать под суд за убийство того, первого, парня. Если его украли, нет corpus delicti[1].

— Чтоб меня… ну, конечно! — Гэллегер вскочил. — Это так, Махони?

Детектив прищурился.

— В общем-то, да. Однако не забывайте о том, что я нашел во дворе. Вас вполне могут отправить в газовую камеру за второго.

— О! — Гэллегер вновь опустился на диван. — Но я же его не убивал!

— Это вы так говорите.

— Разумеется. И дальше буду говорить. Разбудите меня, когда все закончится. Я должен подумать. — Гэллегер сунул мундштук органа в рот, настроил его на медленную подачу и расслабился, потихоньку глотая коньяк. Он закрыл глаза, задумался, но ответа так и не нашел.

Вскоре комната вновь заполнилась людьми, и началась обычная в таких случаях рутина. Гэллегер отвечал на вопросы, используя только часть своего мозга. Наконец полиция уехала, забрав с собой второе тело. Подкрепленный алкоголем разум Гэллегера обострился, его подсознание помалу переводило управление на себя.

— Кажется, я понял, — наконец сказал он деду, — Ну-ка, посмотрим… — Он подошел к машине времени и подергал рычаги. — Нет, не могу ее выключить. Похоже, она настроена на определенное событие. Я начинаю вспоминать, о чем мы говорили вчера вечером.

— О предсказании будущего? — спросил дед.

— Угу. Не было у нас спора насчет того, может ли человек предвидеть собственную смерть?

— Был.

— Вот тебе и ответ. Я настроил машину так, чтобы она предсказала мою собственную смерть. Она движется вдоль темпоральной линии, догоняет мое будущее in articulo mortis[2] и переносит мой труп в наше время. То есть, мой будущий труп.

— Спятил, — уверенно констатировал дед.

— Нет, тут все правильно, — настаивал Гэллегер. — Первым трупом был тоже я. В возрасте семидесяти или восьмидесяти лет. Тогда меня убьют выстрелом из излучателя. Через сорок лет или около того, — задумчиво закончил он.

— Гм-м… Излучатель у Кэнтрелла…

Дед недовольно скривился.

— А как быть со вторым телом? Не знаешь?

— Разумеется, знаю. Параллельные временные линии. Альтернативное будущее. Вероятности. Слышал о такой теории?

— Не.

— Она утверждает, что существует бесконечное множество различных вариантов будущего. Изменив настоящее, мы автоматически переходим к иному варианту будущего. Нечто вроде переключения железнодорожной стрелки. Если бы ты не женился на бабушке, меня бы здесь сейчас не было. Понятно?

— Не, — ответил дед, наливая себе еще, а Гэллегер продолжал:

— Согласно варианту А, я буду убит выстрелом из теплового излучателя в возрасте около восьмидесяти лет. Я доставил свой труп по временной линии в настоящее и, разумеется, оно изменилось. До этого в варианте А не было места трупу восьмидесятилетнего Гэллегера. Появившись здесь, он изменил будущее. В результате мы переместились на другую временную линию.

— Глупости, — пробормотал дед.

— Тихо, дедуля, дай поразмыслить. В данный момент действует другая линия, вариант В. На этой линии я буду убит из излучателя в возрасте около сорока пяти лет. Поскольку машина настроена так, чтобы переносить сюда мое тело, едва только я умру, она так и сделала — материализовала мой сорокапятилетний труп. А труп восьмидесятилетнего меня, ясно, исчез.

— Ха-ха!

— Так и должно быть. Его просто не существовало в варианте В. Когда вариант В был реализован, вариант А отпал. Равно как и первый труп.

Старик вдруг радостно закивал.

— Понял! — воскликнул он. — Решил прикинуться психом? Мудрое решение.

— Ха! — фыркнул в ответ Гэллегер.

Он подошел к машине времени и попытался ее выключить. Ничего не вышло, машина не поддавалась. Казалось, она всецело посвятила себя материализации трупов Гэллегера.

Что же теперь будет? В данный момент действует альтернативный вариант В. Однако, труп В не должен был существовать в конкретном настоящем. Это был фактор X.

AB + X = С. Новая переменная и новый труп. Гэллегер поспешно выглянул во двор. Он был пуст, пока, по крайней мере. Слава Богу и за это.

«Так или иначе, — думал Гэллегер, — меня не могут осудить за убийство самого себя. Или могут? Можно ли применить здесь закон, запрещающий самоубийство? Нет, это бред. Я не совершал никакого самоубийства, и по-прежнему жив».

Но раз он был жив, значит, не мог быть мертвым. Гэллегер поспешно подошел к органу, нацедил себе чего покрепче и задумался о смерти. Мысленно он уже видел суд и борьбу невероятных противоречий и парадоксов — процесс века. Если он не найдет лучшего на этой планете адвоката, ему конец.

Потом мелькнула другая мысль, и Гэллегер рассмеялся. Скажем, его осудят за убийство и казнят. Если он умрет в настоящем, его будущий труп тут же исчезнет и corpus delicti не будет. В результате он неизбежно будет реабилитирован после смерти.

Однако мысль эта почему-то не утешала.

Вспомнив, что необходимо действовать, Гэллегер окликнул либлей. Создания уже добрались до коробки с печеньем, но на зов явились немедленно, смущенно стряхивая крошки с усиков.

— Мы хотим молока, — сказал толстый. — Этот мир принадлежит нам.

— Да, — добавил второй, — мы разрушим все города, а потом схватим красивых девушек и потребуем…

— Бросьте, — устало отмахнулся Гэллегер. — Мир может и подождать, а я нет. Мне нужно быстренько что-нибудь изобрести, чтобы немного заработать и нанять адвоката. Я не хочу провести остаток жизни в роли обвиняемого в убийстве моего будущего трупа.

— Здорово! — восхитился дед. — Ты уже говоришь как записной псих.

— Катись отсюда! И подальше. Я занят.

Дед пожал плечами, надел шляпу и вышел, а Гэллегер приступил к допросу либлей.

Вскоре он понял, что толку от них мало. И не в том дело, что либли сопротивлялись; наоборот, они очень хотели ему помочь. Однако они никак не могли понять, что нужно Гэллегеру. Кроме того, их маленькие головенки были до отказа заполнены любимой идеей, так что на все остальное просто места не осталось. Мир принадлежал им, и трудно было поверить, что существуют еще и другие проблемы.

И все-таки Гэллегер не сдавался. В конце концов он наткнулся на то, что ему требовалось, когда либли вновь упомянули об обратной мозговой связи. Устройства для этого в мире будущего были распространены довольно широко. Давным-давно их изобрел человек по фамилии Гэллегер, сообщил ему толстый либль, не замечая явного совпадения.

Гэллегер поперхнулся. Похоже, ему предстояло создать машину для обратной мозговой связи прямо сейчас, раз уж так было записано в истории. С другой стороны, что произойдет, если он этого не сделает? Будущее вновь изменится. «Как же получилось, — задумался он, — что либли не исчезли с первым телом, когда вариант А сменился вариантом В?»

Ответ был прост: дожил Гэллегер до седин или нет, либлям в их марсианской долине до этого дела не было. Когда музыкант берет фальшивую ноту, он может на несколько тактов отойти от верной тональности, но вернется к ней, как только сможет. Похоже, и время стремилось к своему нормальному состоянию.

— В чем заключается эта обратная мозговая связь? — спросил он.

Либли рассказали ему. Гэллегер собрал воедино полученную информацию и решил, что устройство получится странноватое, но практичное. Потом буркнул что-то о безумных гениях — все сводилось именно к этому.

Располагая обратной мозговой связью, любой тупица мог за несколько секунд стать великим математиком. Разумеется, использование этих знаний требовало практики: для начала следовало выработать в себе умение мыслить. Каменщик с корявыми пальцами мог стать первоклассным пианистом, но требовалось время, чтобы его руки стали эластичными и достаточно чуткими. Но самым важным было то, что талант можно было передавать от одного мозга другому.

Заключалось это в индукции электрических импульсов, излучаемых мозгом. Их форма постоянно меняется. Когда человек спит, кривая выпрямляется, когда, скажем, танцует, его подсознание автоматически управляет его ногами, если он, конечно, хороший танцор. Такую кривую можно выделить. Если же ее записать, то элементы, образующие умение танцевать, можно словно пантографом перенести на другой мозг.

Было там и другое, вроде центров памяти и тому подобного, но Гэллегер уже ухватил суть. Ему не терпелось немедленно начать работу, это подходило для одного его плана…

— В конце концов ты научишься мгновенно узнавать линии кривых, — сказал один из либлей. — Это… это устройство часто используется в наше время. Людям, которые не хотят учиться, закачивают в голову знания из мозгов признанных мудрецов. Однажды в нашу Долину пришел землянин, который хотел стать знаменитым певцом, но не имел ни малейшего слуха, ни одной ноты не мог повторить. Он использовал обратную мозговую связь и через шесть месяцев уже пел что угодно.

— А почему только через шесть месяцев?

— У него был нетренированный голос и требовалось время. Но когда он уже вошел в ритм…

— Сделай-ка нам обратную мозговую связь, — предложил толстый либль. — Может, и она пригодится для завоевания Земли.

— Именно ее я и собирался сделать, — ответил Гэллегер. — Но с некоторыми условиями.

Гэллегер позвонил Руфусу Хеллвигу, надеясь, что удастся раскрутить этого магната на аванс, но ничего не получилось. Хеллвиг был упрям.

— Сначала покажите, — уперся он, — а потом получите чек.

— Но деньги мне нужны сейчас, — настаивал Гэллегер. — Я не смогу ничего для вас сделать, если буду казнен за убийство.

— Убийство? А кого вы убили? — спросил Хеллвиг.

— Никого. Его хотят повесить на меня…

— Ну нет, на этот раз я не куплюсь. Без готового результата — никаких авансов, Гэллегер!

— Да вы только послушайте. Хотите петь как Карузо? Танцевать как Нижинский? Плавать как Вейссмюллер? Говорить как Государственный секретарь Паркинсон? Показывать фокусы не хуже Гудини?

— Да, говорите-то вы хорошо, — задумчиво сказал Хеллвиг и прервал связь.

Гэллегер с ненавистью посмотрел на экран. Похоже, придется все-таки браться за работу.

Так он и сделал. Его тренированные, умелые пальцы забегали, не отставая от мыслей. Кроме того, помогал алкоголь: он высвобождал подсознание. Если возникали какие-то сомнения, Гэллегер спрашивал либлей. И все-таки дело требовало времени.

В доме не нашлось всех нужных инструментов, поэтому он позвонил в снабженческую фирму и сумел выбить из нее товары в кредит. Работа продолжалась. Один раз ее прервал маленький человечек в котелке, который принес повестку в суд, а потом явился дед, чтобы занять пять кредитов. В город приехал цирк, и дед, как старый и горячий поклонник жанра, не мог позволить себе упустить такую возможность.

— Ты тоже пойдешь? — спросил он. — Может, я поиграю в кости с парнями. Я всегда был в хороших отношениях с циркачами: однажды выиграл пятьсот кредитов у женщины с бородой. Не пойдешь? Ну, желаю удачи!

Дед ушел, а Гэллегер занялся аппаратом для обратной мозговой связи. Либли продолжали таскать печенье и добродушно спорили о том, как поделят мир, когда завоюют. Машина обретала форму медленно, но неумолимо.

Что касается машины времени, то новые попытки выключить ее доказали одно: машину зациклило. Похоже, она замкнулась в кольце определенных действий, и не могла из него выйти. Машина была настроена на доставку трупов Гэллегера и, пока не выполнила своего задания полностью, упрямо отказывалась выполнять иные поручения.

— «Однажды манекенщица из Бостона…» — рассеянно бормотал Гэллегер. — Посмотрим, посмотрим. Здесь нужен узкий луч… Вот так. «Но дело не вышло, поскольку тот мистер…» Если изменить чувствительность рецепторов… Ага… «Имел слишком много бонтона». Так, хватит…

Была уже ночь, но Гэллегер не отдавал себе отчета, сколько прошло времена. Либли, объевшиеся краденым печеньем, не вмешивались только время от времени требовали молока. Гэллегер непрерывно пил, поддерживая подсознание в рабочем состоянии. Наконец он вздохнул, посмотрел на готовый аппарат для обратной мозговой связи, тряхнул головой и открыл дверь. Перед ним был пустой двор.

Хотя…

Нет, все-таки пустой. Альтернативный вариант В продолжался. Гэллегер вышел и подставил разгоряченное лицо холодному ночному ветерку. Сверкающие небоскребы Манхеттена отгораживали его от темноты ночи, летающие машины мелькали над головой, словно сумасшедшие светлячки.

Где-то совсем рядом послышался глухой шум, и удивленный Гэллегер повернулся. Неизвестно откуда появилось очередное тело и лежало теперь посреди двора, глядя в небо мертвыми глазами. Чувствуя холод в желудке, Гэллегер подошел ближе. Это был труп мужчины средних лет — где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью — с шелковистыми черными усами и в очках. Сомнений не было: это вновь был Гэллегер. Постаревший и измененный вариантом С — уже С, а не В — и по-прежнему с дырой в груди.

Гэллегер подумал, что именно в этот момент труп Б должен исчезнуть из полицейского морга, как и предыдущий.

Значит, в варианте С Гэллегеру предстояло умереть только после пятидесяти, но и в этом случае причиной смерти оставался выстрел из излучателя. Гэллегер подумал о Кэнтрелле, который забрал излучатель, и содрогнулся. Дело запутывалось все больше.

Наверняка, скоро появится полиция. Гэллегер почувствовал, что голоден. В последний раз взглянув на свое собственное мертвое лицо, конструктор вернулся в лабораторию, захватил по пути либлей и загнал их на кухню, где быстро приготовил ужин. К счастью, в холодильнике нашлись бифштексы, и либли с жадностью проглотили свои порции, наперебой щебеча о своих фантастических планах. Они уже решили, что Гэллегер будет у них главным визирем.

— А он достаточно жесток? — спросил толстый.

— Не знаю.

— В книжках великий визирь всегда очень жесток. Йо-хо! — толстый либль поперхнулся кусочком бифштекса. — Уг-уггл-улп! Мир принадлежит нам!

«Ну и мания! — задумался Гэллегер. — Неисправимые романтики. Их оптимизм, мягко говоря, исключителен».

Когда он бросил тарелки в мойку и подкрепился пивом, собственные проблемы вновь навалились на него. Аппарат для обратной мозговой связи должен работать, гениальное подсознание и вправду собрало его.

Черт побери, конечно, он должен работать. Иначе либли не говорили бы, что эту штуку давным-давно изобрел Гэллегер. Однако он не мог использовать Хеллвига в качестве подопытного кролика.

Когда в дверь постучали, Гэллегер торжествующе щелкнул пальцами. Это, конечно, дед. Вот оно, решение.

Появился сияющий дед.

— Ну и здорово было! В цирке всегда здорово. Держи двести, чучело. Мы сгоняли в покер с татуированным человеком и еще одним парнем, который прыгает с лестницы в ванну с водой. Мировые парни. Завтра я снова пойду к ним.

— Спасибо, — сказал Гэллегер.

Две сотни не решали проблемы, но он не хотел огорчать старика. Затащив деда в лабораторию, он объяснил ему, что хочет провести эксперимент.

— Сколько угодно, — ответил тот, дорвавшись до органа.

— Я сделал несколько чертежей кривых своего мозга и установил, где находятся мои математические способности. Это трудно объяснить, но я могу перекачать содержимое своего мозга в твой, к тому же, выборочно. Я могу дать тебе свой математический талант.

— Спасибо, — поблагодарил дед. — А тебе он уже не нужен?

— Мой останется при мне. Это просто матрица.

— Матрац?

— Матрица. Эталон. Я просто повторю ее в твоем мозгу. Понимаешь?

— Естественно, — сказал дед и позволил усадить себя в кресло.

Гэллегер нахлобучил на него опутанный проводами шлем. Сам конструктор надел другой шлем и принялся колдовать над аппаратом. Тот загудел, и лампы на нем вспыхнули. Вскоре высота звука начала расти, он поднялся до писка, а затем и вовсе стих. И это было все.

Гэллегер снял оба шлема.

— Как самочувствие? — спросил он.

— Превосходное.

— Ничего не изменилось?

— Выпить хочется…

— Я не давал тебе моей сопротивляемости алкоголю, тебе собственной хватит. Разве что она удвоилась… — Гэллегер побледнел. — Если я еще дал тебе и свою жажду… Ой-ой-ой!

Бормоча что-то о человеческой глупости, дед пропустил стаканчик. Гэллегер последовал его примеру и растерянно уставился на старика.

— Я не мог ошибиться. Графики… Сколько будет корень квадратный из минус единицы?

— Много я повидал корней, — ответил дед, — но квадратных — ни разу.

Гэллегер выругался. Машина наверняка сделала свое. Должна была сделать по многим причинам, главной из которых была логика. Может быть…

— Попробуем еще раз. Теперь на мне.

— Давай, — согласился дед.

— Только… гмм… у тебя же нет никаких талантов. Ничего необычного. Я не буду знать, получилось из этого что-нибудь или нет. Вот будь ты пианистом или певцом…

— Ха!

— Минуточку! Есть идея. У меня хорошие связи на телевидении… может, и удастся что-то сделать. — Гэллегер сел к видеофону. Это потребовало времени, но он все-таки сумел убедить аргентинского тенора Рамона Фиреса взять аэротакси и быстро явиться в лабораторию.

— Фирес! — Гэллегер буквально упивался этой мыслью.

— Это будет доказательство что надо! Один из величайших теноров нашего полушария! Если вдруг окажется, что я пою как жаворонок, можно будет звонить Хеллвигу.

Фирес наверняка торчал в ночном клубе, но по просьбе с телевидения отложил на время свои занятия и явился через десять минут. Это был крепко сложенный симпатичный мужчина с оживленной мимикой. Он улыбнулся Гэллегеру.

— Вы сказали, что дело плохо, но мой голос может помочь, и вот я здесь. Запись, да?

— Что-то вроде.

— Какое-то пари?

— Можно сказать и так, — ответил Гэллегер, усаживая Фиреса в кресло. — Я хочу записать церебральный узор вашего голоса.

— О, это что-то новое! Расскажите-ка побольше.

Конструктор послушно выложил набор наукообразной чуши, удовлетворив тем самым любопытство сеньора Фиреса. Процедура продолжалась недолго, нужные кривые выделились легко. Это была матрица вокального таланта Фиреса, огромного таланта.

Дед скептически смотрел, как Гэллегер настраивает аппарат, надевает на головы шлемы и включает машину. Вновь засветились лампы, запели провода. Потом все стихло.

— Получилось? Можно мне посмотреть?

— Нужно время для проявления, — без зазрения совести солгал Гэллегер. Он не хотел петь в присутствии Фиреса. — Как будет готово, я принесу их вам.

— Чудесно! — Сверкнули белые зубы. — Всегда к вашим услугам, amigo[3]!

Фирес вышел. Гэллегер сел и выжидательно уставился в стену. Ничего. Только немного болела голова.

— Уже готово? — спросил дед.

— Да. До-ре-ми-фа-со…

— Чего?

— Сиди тихо.

— Сбрендил, это уж точно.

— «Смейся, паяц, над разбитой любовью!» — дико завыл Гэллегер срывающимся голосом. — О, черт!

— «Слава, слава, аллилуйя! — с готовностью поддержал дед. — Слава, слава, аллилуйя!»

— «Смейся, паяц…» — еще раз попытался Гэллегер.

— «И дух его живет средь нас!» — проблеял дед, душа любого общества. — Когда я был молод, то неплохо подпевал. Давай попробуем дуэтом. Ты знаешь «Фрэнки и Джонни»?

Гэллегер едва сдержался, чтобы не разрыдаться. Окинув старика ледяным взглядом, он прошел на кухню и открыл банку с пивом. Холодная жидкость с мятным привкусом освежила его, но не ободрила. Петь он не мог. Во всяком случае так, как Фирес. Машина просто-напросто не работала. Вот тебе и обратная мозговая связь!

Со двора донесся возглас деда:

— Эй, что я нашел!

— Нетрудно догадаться, — угрюмо ответил Гэллегер и вплотную занялся пивом.

Полиция явилась через три часа, в десять. Задержка объяснялась просто: тело исчезло из морга, но пропажу обнаружили не сразу. Начались тщательные поиски, разумеется, без результата. Прибыл Махони со своей командой, и Гэллегер показал им на двор.

— Он лежит там.

Махони окинул его яростным взглядом.

— Снова эти ваши фокусы, да?! — рявкнул он.

— Я здесь ни при чем.

Наконец полицейские вышли из лаборатории, оставив худощавого светловолосого человечка, который задумчиво разглядывал Гэллегера.

— Как дела? — спросил Кэнтрелл.

— Э-э… хорошо.

— Вы что, спрятали где-то еще пару этих… игрушек?

— Тепловых излучателей? Нет.

— Тогда как же вы убиваете этих людей? — плачущим голосом спросил Кэнтрелл. — Я ничего не понимаю.

— Он мне все объяснил, — сказал дед, — но тогда я не понимал, о чем он говорит. Тогда нет, но сейчас, конечно, понимаю. Это просто изменение темпоральных линий. Принцип неопределенности Планка и, вероятно, Гейзенберга. Законы термодинамики ясно указывают, что вселенная стремится вернуться к норме, которой является известный темп энтропии, а отклонения от нормы должны неизбежно компенсироваться соответствующими искривлениями пространственно-временной структуры ради всеобщего космического равновесия.

Воцарилась тишина.

Гэллегер подошел к раковине, налил стакан воды и медленно вылил себе на голову.

— Ты понимаешь то, что говоришь, верно? — спросил он.

— Разумеется, — ответил дед. — Почему бы и нет? Обратная мозговая связь передала мне твой математический талант вместе с необходимой терминологией.

— И ты скрывал это?

— Черт побери, нет, конечно! Мозгу нужно какое-то время, чтобы приспособиться к новым способностям. Это вроде клапана безопасности. Внезапное поступление совершенно нового комплекса знаний могло бы полностью уничтожить мозг. Поэтому все уходит вглубь; процесс длится часа три или около того. Так оно и было, верно?

— Да, — подтвердил Гэллегер. — Так. — Заметив взгляд Кэнтрелла, он заставил себя улыбнуться. — Это наша с дедом шутка. Ничего особенного.

— Гмм, — сказал Кэнтрелл, прищурившись. — И только-то?

— Да. Всего лишь шутка.

Со двора внесли тело и протащили его через лабораторию. Кэнтрелл сощурился, многозначительно похлопал по карману и отвел Гэллегера в угол.

— Покажи я кому-нибудь ваш излучатель, Гэллегер, и вам крышка. Не забывайте.

— Я не забываю. Что вам от меня надо, черт возьми?

— О-о… я не знаю. Такое оружие может здорово пригодиться. Никто не знает заранее… Сейчас столько ограблений. Я чувствую себя увереннее, когда эта штука лежит у меня в кармане.

Он отодвинулся от Гэллегера, заметив входящего Махони. Детектив был явно обеспокоен.

— Этот парень со двора…

— Что с ним?

— Он тоже похож на вас. Только старше.

— А как с отпечатками пальцев, Махони? — спросил Кэнтрелл.

— Ответ заранее известен, — буркнул детектив. — Все как обычно. Узор сетчатки тоже совпадает. Послушайте, Гэллегер, я хочу задать вам несколько вопросов. Отвечать прошу четко и ясно. Не забывайте, что вас подозревают в убийстве.

— А кого я убил? — спросил Гэллегер. — Тех двоих, что исчезли из морга? Нет corpus delicti. Согласно новому кодексу, свидетелей и фотографий недостаточно для установления факта.

— Вам хорошо известно, почему его приняли, — ответил Махони. — Трехмерные изображения принимали за настоящие трупы… Лет пять назад был большой шум по этому поводу. Но трупы на вашем дворе — не картинки. Они настоящие.

— И где же они?

— Два были, один есть. Все это по-прежнему висит на вас. Ну, что скажете?

— Вы не… — начал Гэллегер, но умолк. В горле его что-то дрогнуло и он встал с закрытыми глазами. — «Мое сердце принадлежит тебе, пусть знает об этом весь мир, — пропел Гэллегер чистым и громким тенором. — Меня найдешь ты на своем пути, как тень, не покидающую никогда…»

— Эй! — крикнул Махони, вскакивая. — Успокойтесь! Вы слышите меня?

— «В тебе всей жизни смысл и блеск, молчание и мрак, и песнь…»

— Перестаньте! — заорал детектив. — Мы здесь не для того, чтобы слушать ваше пение!

И все-таки он слушал, как и все остальные. Гэллегер, одержимый талантом сеньора Фиреса, пел и пел, а его непривычное горло расходилось и уже выдавало соловьиные трели. Гэллегер пел!

Остановить его было невозможно, и полицейские убрались, изрыгая проклятия и обещая вскоре вернуться со смирительной рубашкой.

Кстати, дед тоже испытывал какой-то непонятный приступ. Из него сыпались странные термины, математика, излагаемая словами — символы от Евклида до Эйнштейна и дальше. Похоже, старик действительно получил математический талант Гэллегера.

Однако все — и хорошее, и плохое — имеет свой конец. Гэллегер прохрипел что-то пересохшим горлом и умолк. Обессиленный, повалился он на диван, глядя на деда, скорчившегося на кресле с широко открытыми глазами. Из своего укрытия вышли трое либлей и выстроились в шеренгу. Каждый держал в косматых лапках печенье.

— Мир принадлежит мне! — возвестил самый толстый.

События следовали одно за другим. Позвонил Махони, сообщил, что добивается ордера на арест, и что Гэллегера посадят, как только удастся расшевелить машину правосудия. То есть завтра.

Гэллегер позвонил лучшему на Востоке адвокату.

Да, Перссон мог опротестовать ордер на арест и даже выиграть дело, либо… как бы то ни было, Гэллегеру нечего опасаться, если он наймет его. Однако часть платы следует внести авансом.

— И сколько?.. О!

— Позвоните мне, когда вам будет удобно, — сказал Перссон. — Чек можете выслать хоть сегодня.

— Хорошо, — ответил Гэллегер и тут же позвонил Руфусу Хеллвигу.

К счастью, богач оказался дома.

Гэллегер объяснил ему, в чем дело. Хеллвиг не поверил, однако согласился прийти в лабораторию с самого утра, для пробы. Раньше он просто не мог. Дать денег он снова отказался, пока не получит несомненных доказательств.

— Сделайте меня первоклассным пианистом, — сказал он, — тогда я поверю.

Гэллегер вновь позвонил на телевидение, и ему удалось связаться с Джоуи Маккензи, красивой светловолосой пианисткой, молниеносно завоевавшей сердца жителей Нью-Йорка и тут же приглашенной на телевидение. Джоуи пообещала прийти утром. Гэллегеру пришлось ее долго уговаривать, но в конце концов он наговорил такого, что интерес девушки достиг уровня лихорадочного. Похоже, она путала науку с черной магией, но обе эти материи ее интересовали.

На дворе появился очередной труп, что означало линию вероятности D. Несомненно, одновременно с этим третье тело исчезло из морга. Гэллегер почти пожалел Махони.

Безумные таланты успокоились. Вероятно, неудержимая вспышка бывала лишь поначалу, часа через три после процедуры, а потом талант можно было включать и выключать произвольно. Гэллегер уже не испытывал непреодолимого желания петь, но, попробовав, убедился, что может делать это, когда захочет, причем хорошо. Дед же проявлял великолепные математические способности каждый раз, когда испытывал в них потребность.

А в пять утра явился Махони с двумя полицейскими, арестовал Гэллегера и доставил в тюрьму.

Там изобретатель провел три дня.

Вечером третьего дня прибыл адвокат Перссон с приказом об освобождении и множеством проклятий на устах. В конце концов ему удалось вытащить Гэллегера, вероятно, благодаря лишь своей репутации. Потом, уже в аэротакси, он простонал:

— Что за ужасное дело! Политический нажим, юридические крючки, безумие! Трупы, появляющиеся на вашем дворе, — кстати, их уже семь, — и исчезающие из морга. Что за всем этим кроется, Гэллегер?

— Не знаю. Вы… гмм… выступаете моим защитником?

— Разумеется. — Такси рискованно скользнуло мимо небоскреба.

— А чек?.. — рискнул спросить Гэллегер.

— Мне дал его ваш дед. Да, он просил передать кое-что еще. Сказал, что подверг процедуре Руфуса Хеллвига, как вы и планировали и получил вознаграждение. Я же сомневаюсь, что заслужил хотя бы часть своего. Позволить вам просидеть в кутузке три дня! Но нажим оказался слишком силен. Мне пришлось использовать кое-какие свои связи.

Вот, значит, как. Дед перенял математический талант Гэллегера, он знал все об обратной мозговой связи и о том, как действует машина. Он подверг процедуре Хеллвига и, похоже, удачно. По крайней мере, теперь они были при деньгах. Но хватит ли этого?

Гэллегер объяснил ситуацию адвокату, насколько у него хватило смелости. Перссон кивнул.

— Говорите, все из-за машины времени? Значит, нужно ее как-то выключить, тогда трупы перестанут появляться.

— Я не могу ее даже разбить, — признался Гэллегер. — Я уже пробовал, но она попала в стазис и находится вне нашего сектора пространства-времени. Не знаю, сколько это еще продлится. Она настроена на перенос сюда моего тела и будет неустанно делать это.

— Ах вот как. Ну хорошо, я сделаю все, что смогу. Во всяком случае, сейчас вы свободны. Но я ничего не могу гарантировать, пока вы не прервете этот поток ваших трупов, мистер Гэллегер. Я здесь выхожу. До встречи. Может, у меня в конторе завтра в полдень? Хорошо.

Гэллегер пожал ему руку и назвал пилоту свой адрес. Там его ждал неприятный сюрприз — дверь открыл Кэнтрелл.

Его узкое бледное лицо скривилось в усмешке.

— Добрый вечер, — сказал он. — Входите, Гэллегер.

— Уже вошел. Что вы тут делаете?

— Пришел с визитом к вашему деду.

Гэллегер огляделся по сторонам.

— А где он?

— Не знаю. Можете сами поискать.

Предчувствуя какой-то подвох, конструктор отправился на поиски и нашел деда на кухне, где тот ел крендели и кормил либлей. Старик явно избегал его взгляда.

— Ну ладно, — сказал Гэллегер. — Выкладывай.

— Я не виноват. Кэнтрелл сказал, что отдаст излучатель в полицию, если я не сделаю, как он хочет. Я знал, что тогда тебе крышка.

— Что здесь произошло?!!!

— Спокойнее, я уже все обдумал. Это никому не повредит…

— Что? Что?!!

— Кэнтрелл заставил меня применить твое устройство к нему, — признался дед. — Он заглянул в окно, когда я был занят с Хэллвигом, и все понял. Он пригрозил, что тебя казнят, если я не дам ему талантов.

— Чьих?

— Ну… Гулливера, Морлисона, Коттмана, Дениса, Сент-Меллори…

— Хватит… — слабым голосом произнес Гэллегер. — Величайшие инженеры нашего времени, вот кто это! И все их знания в мозгу Кэнтрелла! Как он уговорил их?

— У него язык без костей. Он не сказал, в чем дело, придумал какую-то хитрую историю… А еще у него твой математический талант. От меня.

— Превосходно, — угрюмо сказал Гэллегер. — Что же ему нужно, черт побери?

— Он хочет завоевать мир, — печально ответил толстый либль. — Ради бога, помешай ему! Этот мир принадлежит нам!

— Не совсем так, — сказал дед, — но все равно хорошего мало. Он теперь знает то же, что и мы, и может сам построить аппарат для обратной мозговой связи. А через час он летит стратопланом в Европу.

— Значит, жди неприятностей, — подытожил Гэллегер.

— Точно. Мне кажется, Кэнтрелл начисто лишен моральных принципов. Это он виноват, что тебя держали в тюрьме все эти дни.

Дверь открылась, и заглянул Кэнтрелл.

— Во дворе свежий труп, только что появился. Но заниматься им мне некогда. Есть какие-нибудь новости от Ван Декера?

— Ван Декер! — поперхнулся Гэллегер. — Его тоже?!

Человек с величайшим в мире уровнем интеллекта!

— Пока нет, — усмехнулся Кэнтрелл. — Я много дней пытался с ним связаться, но только сегодня утром он позвонил мне. Я боялся, что не успею с ним увидеться, но он обещал прийти сегодня вечером. — Кэнтрелл посмотрел на часы. — Надеюсь, он не опоздает. Стратоплан ждать не будет.

— Минуточку, — сказал Гэллегер. — Я хотел бы знать ваши намерения, Кэнтрелл.

— Он хочет завоевать мир! — запищал один из либлей.

Кэнтрелл весело посмотрел вниз.

— Как оказалось, это не так уж сложно. К счастью, я совершенно аморален, так что могу до конца использовать эту возможность. Таланты величайших умов человечества очень мне пригодятся: я буду лучшим почти во всем. То есть, абсолютно во всем, — добавил он, прищурившись.

— Диктаторский комплекс, — скривился дед.

— Пока нет, — ответил Кэнтрелл. — Может, когда-нибудь… Дайте мне немного времени. Я уже почти сверхчеловек.

— Вы не можете… — начал Гэллегер.

— Разве? Не забывайте, у меня ваш излучатель.

— Верно, — согласился конструктор, — а все тела со двора — мои тела — были убиты с помощью излучателя. На сегодня вы единственный, у кого он есть. Видимо, мне суждено когда-нибудь быть убитым из него.

— Мне кажется, «когда-нибудь» звучит куда лучше, чем «сейчас», — тихо заметил Кэнтрелл.

Гэллегер не ответил, и Кэнтрелл продолжал:

— Я снял сливки с лучших умов Восточного побережья, а теперь сделаю то же в Европе. Все может случиться.

Один из либлей, видя, как рушится их план завоевания мира, горько заплакал.

В дверь позвонили. По знаку Кэнтрелла дед вышел и вернулся с плотным мужчиной, которого отличали кривой нос и кустистая рыжая борода.

— Ха! — загремел он. — Вот и я! Надеюсь, не опоздал?

— Доктор Ван Декер?

— А кто же еще?! — воскликнул рыжебородый. — А теперь — быстро, быстро, быстро, у меня много работы. Судя по вашим словам, ничего из этого эксперимента не выйдет, но я согласен попробовать. Проекция души — несусветная глупость.

Дед ткнул Гэллегера в бок.

— Это Кэнтрелл придумал такое объяснение.

— Да? Слушай, нельзя же…

— Успокойся, — сказал дед, многозначительно подмигивая. — У меня теперь твой талант, парень, и я кое-что придумал. Попробуй и ты, если сможешь. Я использовал твою математику. Тс-с-с-с…

Времени на разговоры не оставалось. Кэнтрелл загнал всех в лабораторию. Гэллегер, хмурясь и кусая губы, обдумывал проблему. Он не мог позволить, чтобы это сошло Кэнтреллу с рук. Но, с другой стороны, дед сказал, что все в порядке, что он контролирует ситуацию.

Либли, разумеется, исчезли, наверное, искали печенье.

Взглянув на часы, Кэнтрелл усадил Ван Декера в кресло. При этом он все время держал руку в кармане и то и дело поглядывал на Гэллегера. Сквозь ткань одежды отчетливо вырисовывался цилиндр теплового излучателя.

— Я покажу вам, насколько это легко, — Дед, хихикая, подошел на кривых ногах к устройству для обратной мозговой связи и передвинул несколько рычажков.

— Осторожно, дедуля, — предупредил его Кэнтрелл. Ван Декер уставился на него.

— Что-то не так?

— Нет-нет, — сказал дед. — Мистер Кэнтрелл боится, что я сделаю ошибку. Но все будет в порядке. Это шлем…

Он надел его на голову Ван Декера, и перо машины принялось чертить извилистые линии. Дед собрал ленты, но вдруг споткнулся и рухнул на пол, выронив бумаги. Прежде чем Кэнтрелл успел шевельнуться, старик поднялся и, ругаясь себе под нос, собрал графики.

Потом он положил все на стол. Гэллегер подошел и заглянул Кэнтреллу через плечо. Это было действительно здорово! Показатель интеллекта Ван Декера был огромен. Его фантастические способности были… гмм… фантастичны.

Кэнтрелл, который тоже был в курсе обратной мозговой связи, поскольку получил через деда математический талант Гэллегера, кивнул, надел шлем на голову и направился к машине. Мельком взглянув на Ван Декера, чтобы проверить, все ли в порядке, он передвинул рычажки. Вспыхнули лампы, шум перешел в визг. И смолк.

Кэнтрелл снял шлем. Когда он потянулся к карману, дед поднял руку и показал ему небольшой блестящий пистолет.

— Не надо, — сказал он.

Глаза Кэнтрелла сузились.

— Брось пушку.

— И не подумаю. Я понял, что ты захочешь нас прикончить и уничтожить машину, чтобы остаться единственным в своем роде. Не выйдет. У этого пистолета очень чуткий спуск. Ты можешь прожечь во мне дыру, Кэнтрелл, но прежде сам станешь трупом.

Кэнтрелл замер.

— И что дальше?

— Убирайся! Я не хочу дыры в животе, так же, как ты не хочешь получить туда пулю. Живи и дай жить другим. Катись!

Кэнтрелл тихо засмеялся.

— Хорошо, дедуля. Ты это заслужил. Не забудь, я по-прежнему знаю, как построить такую машину. И все сливки теперь у меня. Вы можете сделать то же, но не лучше меня.

— Договорились, — сказал дед.

— Вот именно. Мы еще встретимся. Не забывай, Гэллегер, от чего умерли все твои двойники, — с натянутой улыбкой сказал Кэнтрелл и вышел, пятясь.

Гэллегер вскочил.

— Нужно сообщить в полицию! — крикнул он. — Кэнтрелл слишком опасен, чтобы оставлять его на свободе.

— Спокойно, — распорядился дед, помахивая пистолетом. — Я же сказал, что кое-что придумал. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы тебя казнили за убийство? А если Кэнтрелла арестуют, полиция найдет при нем излучатель. Мой способ лучше.

— Какой способ? — Гэллегер потребовал объяснений.

— Давай, Мики, — сказал дед, улыбаясь доктору Саймону Ван Декеру.

Тот снял рыжую бороду и парик и расхохотался.

Гэллегер удивленно уставился на него.

— Подставка!

— Точно. Я позвонил Мики и объяснил, что от него требуется. Он переоделся, изобразил перед Кэнтреллом Ван Декера и договорился встретиться сегодня вечером.

— Но ведь графики показывали интеллект гения…

— Я подменил их, когда ронял на пол, — признался дед.

— Заранее приготовил несколько липовых.

Гэллегер скривился.

— Но это дела не меняет. Кэнтрелл по-прежнему на свободе и знает слишком много.

— Придержи лошадей, молодой человек, — сказал дед.

— Подожди, пока я тебе все объясню.

И объяснил.

Три часа спустя телевидение сообщило, что человек по имени Роланд Кэнтрелл погиб, выпрыгнув из трансатлантического стратоплана.

Впрочем, Гэллегер точно знал время смерти Кэнтрелла — в ту же секунду с его двора исчез труп.

Это произошло потому, что теплового излучателя больше не было, и будущее Гэллегера не содержало смерти от него. Разве что он сделал бы еще один.

Машина времени вышла из стазиса и вернулась к нормальному состоянию. Гэллегер понял, почему. Она была настроена на выполнение определенного задания, подразумевающего смерть Гэллегера в определенном комплексе переменных. В рамках этих переменных машина действовала непрерывно. Она не могла остановиться, не исчерпав всех возможностей. Пока в каком-либо из возможных вариантов будущего Гэллегер погибал от излучателя, трупы исправно переносились ему во двор.

Ныне будущее радикально изменилось. Оно уже не включало в себя варианты А, В, С и так далее. Тепловой излучатель, определяющий фактор, был уничтожен в настоящем и потому возможные варианты будущего Гэллегера теперь представляли собой А1, В1, С1 и так далее.

Машина не была рассчитана на такие резкие отклонения. Она выполнила поставленную перед ней задачу и теперь ждала новых поручений.

Перед тем, как вновь воспользоваться ею, Гэллегер детально изучил ее устройство.

Времени у него было достаточно. При отсутствии corpus delicti Перссон без труда добился прекращения дела, хотя несчастный Махони едва не спятил, пытаясь понять, что же, собственно, произошло. Что касается либлей…

Гэллегер машинально раздал печенье, прикидывая, как бы избавиться от этих маленьких глупеньких созданий, не раня их чувств.

— Не хотите же вы остаться здесь на всю жизнь? — спросил он у них.

— Нет, — ответил один, косматой лапкой стряхивая крошки с усов. — Но нам нужно завоевать Землю.

— Гмм, — буркнул Гэллегер и вышел кое-что купить. Вернулся он с какими-то приборами, которые украдкой подключил к телевизору.

Вскоре после этого обычная телепрограмма была прервана экстренным выпуском новостей. По странному стечению обстоятельств либли как раз смотрели телевизор. На экране появилось лицо диктора, почти полностью скрытое листом бумаги. Единственная видимая часть — от бровей и выше — очень напоминала лоб Гэллегера, но либли были слишком возбуждены, чтобы заметить это.

— К нам только что поступила важная информация! — сообщил диктор срывающимся от волнения голосом. — С некоторых пор мир уже знает о прибытии на Землю трех почтенных гостей с Марса. Существа эти…

Либли удивленно переглянулись, один из них начал говорить что-то, но на него шикнули.

— Существа эти, как стало известно, хотят завоевать Землю. С удовольствием сообщаем, что все население Земли перешло на сторону либлей. Произошла бескровная революция, и отныне либли становятся нашими единственными владыками…

— Йо-хо! — пропищал тоненький голосок.

— …Ведется организация новых форм правления. Будет введена новая денежная система, монетные дворы уже чеканят монеты с изображениями либлей на реверсе. Ожидается, что наши владыки вернутся на Марс, чтобы объяснить своим соплеменникам возникшую ситуацию.

Лицо диктора исчезло с экрана, и пошла обычная программа. Вскоре, таинственно улыбаясь, появился Гэллегер. Его приветствовали радостные писки Либлей.

— Нам пора возвращаться домой. Произошла бескровная…

— Революция! Этот мир — наш!

Их оптимизм можно было сравнить только с их легковерием. Гэллегер позволил убедить себя, что либлям нужно возвращаться.

— Ну, хорошо, — согласился он. — Машина готова. Еще по печенью на дорогу — и в путь.

Он пожал три косматые лапки, вежливо поклонился, и трое либлей, оживленно попискивая, отправились на Марс, на пятьсот лет в будущее. Они торопились вернуться к друзьям и рассказать о своих приключениях. Они и рассказали, но никто им не поверил.

Смерть Кэнтрелла не имела никаких последствий, хотя Гэллегер, дед и Мики прожили несколько беспокойных дней, прежде чем облегченно вздохнули. Вскоре после этого дед с Гэллегером ударились в запой и сразу почувствовали себя гораздо лучше.

К сожалению, Мики не мог составить им компанию. Ему пришлось вернуться в цирк, где он дважды в день демонстрировал свой уникальный талант, прыгая с десятиметровой лестницы в ванну с водой…

Идеальный тайник

Гэллегер играл без нот и не глядя на клавиатуру. Это было бы совершенно естественно, будь он музыкантом, но Гэллегер был изобретателем. Пьяницей и сумасбродом, но хорошим изобретателем. Он хотел быть инженером-экспериментатором, и, вероятно, достиг бы в этом выдающихся успехов, поскольку моментами его осеняло. К сожалению, на систематические исследования ему не хватало средств, поэтому Гэллегер, консерватор интеграторов по профессии, держал свою лабораторию для души. Это была самая кошмарная лаборатория во всех Штатах. Десять месяцев он провел, создавая устройство, которое назвал алкогольным органом, и теперь мог, лежа на удобном мягком диване и нажимая кнопки, вливать в свою луженую глотку напитки любого качества и в любом количестве. Только вот сделал он этот орган, пребывая в состоянии сильного алкогольного опьянения, и разумеется, теперь не помнил принцип его действия. А жаль…

В лаборатории было всего понемногу, причем большинство вещей — ни к селу, ни к городу. Реостаты были намотаны на фаянсовых статуэтках балерин в пышных пачках и с пустыми улыбками на личиках. Большой генератор бросался в глаза намалеванным названием «Чудовище», а на меньшем висела табличка с надписью «Тарахтелка». В стеклянной реторте сидел фарфоровый кролик, и только Гэллегер знал, как он там оказался. Сразу за дверью караулил железный пес, предназначавшийся поначалу для украшения газонов на старинный манер или, может быть, для адских врат; сейчас его пустые глазницы служили подставками для пробирок.

— И что ты намерен делать дальше? — спросил Ваннинг.

Гэллегер, растянувшийся под алкогольным органом, впрыснул себе в рот двойное мартини.

— Что?

— Ты хорошо слышал. Я мог бы дать тебе отличную работу, если бы ты умел пользоваться своим сумасшедшим мозгом или по крайней мере начал следить за собой.

— Пробовал, — вздохнул Гэллегер. — Не выходит. Я не могу работать, если сосредоточусь. Разве что какую-нибудь механическую рутину. Зато у моего подсознания очень высокий коэффициент интеллекта.

Ваннинг, невысокий коренастый мужчина со смуглым лицом в шрамах, постукивал каблуками по «Чудовищу». Временами Гэллегер его беспокоил. Этот человек не отдавал себе отчета в своих возможностях и в том, как много могут они значить для Хораса Ваннинга, коммерческого консультанта. Разумеется, «коммерция» была совершенно легальной — ведь современное коммерческое право оставляло множество лазеек, в которые умный человек вполне мог протиснуться. Честно говоря, Ваннинг давал клиентам советы, как ловчее обойти закон, и это хорошо оплачивалось. Отличное знание законов было редкостью в те времена. Инструкции и указы образовывали такой лабиринт, что изучение законов требовало многолетних трудов. Но Ваннинг имел великолепный персонал, огромную библиотеку, содержащую всевозможные инструкции, судебные решения и постановления, и за приличный гонорар мог сказать доктору Криппену, например, как уклониться от уплаты налогов. Самые щекотливые дела он улаживал в полной тайне, безо всяких помощников. К примеру, насчет нейроружья…

Гэллегер изобрел его, понятия не имея, что это исключительное оружие. Однажды вечером у него испортился сварочный аппарат, и он собрал новый, соединив части пластырем. Гэллегер дал это устройство Ваннингу, но тот, хоть и недолго держал ружье у себя, заработал тысячи кредитов, одалживая его потенциальным убийцам и этим причиняя немало хлопот полиции.

Например, к нему приходил человек и говорил:

«Я слышал, вы можете помочь, даже если кому-то грозит приговор за убийство. Если бы, к примеру…»

«Задний ход, приятель! Я не желаю заниматься такими делами».

«Гммм. Но…»

«Я думаю, что теоретически идеальное убийство возможно. Допустим, изобрели новый вид оружия, и образец находится в камере хранения, скажем, на Пассажирском Ракетодроме в Ньюарке».

«Гммм?»

«Это всего лишь допущения. Сейф номер 79, шифр тридцать-ну-скажем-восемь. Такие мелкие детали хорошо помогают представить ситуацию, правда?»

«Вы хотите сказать…»

«Разумеется, если бы наш убийца добрался до этого теоретического оружия, он мог бы оказаться достаточно хитер, чтобы иметь наготове абонированный ящик… например: сейф 40 в Бруклин-Порте. Он мог бы положить оружие в посылочный ящик и избавиться от улики в ближайшем почтовом отделении. Но все это, конечно, только теория. Мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь. Гонорар за разговор — три тысячи кредитов. Секретарша примет у вас чек».

Обвинительный приговор был бы в таком случае невозможен. Прецедент: вердикт суда 875-М по делу штата Иллинойс против Добсона. Необходимо установить причину смерти, не исключая возможность несчастного случая. Как отметил судья Верховного суда Дуккет во время процесса Сандерсона против Сандерсона, где речь шла о смерти свекрови обвиняемой…

«Безусловно, прокурор со своим штабом экспертов-токсикологов должен согласиться, что…

Короче говоря, ваша честь, я ходатайствую о прекращении дела ввиду недостатка улик и невозможности выяснить причину смерти…»

Гэллегер так никогда и не узнал, что его сварочный аппарат оказался таким опасным оружием, а Ваннинг время от времени навещал его запущенную лабораторию, внимательно следя за плодами научных забав приятеля. Не раз он получал таким образом весьма полезные приспособления. Однако, все дело было в том, что Гэллегер не хотел работать по-людски!

Он еще раз глотнул мартини, тряхнул головой и поднял свое худое тело с дивана. Потом лениво подошел к заваленному каким-то хламом столу и принялся перебирать обрывки проводов.

— Что ты делаешь?

— Не знаю. Играю, наверно. Я просто складываю вместе различные вещи, и порой из этого что-то получается… Только я никогда не знаю, что это будет. — Гэллегер бросил провода и вернулся на диван. — А, к черту все это!

«Вот чудак», — подумал Ваннинг. Гэллегер был типом в принципе аморальным, совершенно неуместным в сложном современном мире. С первобытным весельем смотрел он на мир со своей личной колокольни и… делал весьма полезные вещи. Но только для собственного удовольствия.

Ваннинг вздохнул и оглядел лабораторию — его педантичная натура страдала при виде такого бардака. Машинально подняв с пола мятый халат, он поискал глазами какой-нибудь крючок и, конечно, не нашел. Гэллегер, вечно страдающий от недостатка проводящих металлов, давно повырывал из стен все крючки.

Ваннинг подошел к металлическому шкафу, стоящему в углу, и открыл его. Внутри не было никаких вешалок, поэтому он сложил халат и положил на дно, а сам снова присел на «Чудовище».

— Выпьешь? — спросил Гэллегер.

Ваннинг покачал головой.

— Нет, спасибо. Завтра у меня дела.

— Ерунда, примешь тиамин. Бр-р, дрянь. Я работаю гораздо лучше, если голова обложена надувными подушками.

— А я нет.

— Это дело опыта, — буркнул Гэллегер. — А опыта может набраться каждый, если только… На что ты там уставился?

— Этот шкаф… — сказал Ваннинг, удивленно хмуря брови. — Ну-ка, что там такое…

Металлическая дверь была закрыта неплотно и медленно приоткрывалась. А от халата, который Ваннинг только что туда положил, не было и следа.

— Это краска такая, — сонно объяснил Гэллегер. — Что-то вроде пропитки. Я обработал внутренность шкафа гамма-лучами. Но он ни к черту не годится.

Ваннинг передвинул лампу, чтобы лучше видеть. Шкаф не был пуст, как он решил в первый момент. В нем, правда, не было халата, зато находилось что-то маленькое, бледно-зеленое и почти сферическое.

— Он что, растворяет вещи? — спросил Ваннинг, вытаращив глаза.

— Ага. Вытащи его и увидишь.

Ваннинг не торопился засовывать руку внутрь. Найдя длинный штатив для пробирок, он подцепил им шарик и тут же отвернулся, потому что разболелись глаза. Зеленый шарик менял цвет, форму и размер, и вскоре превратился во что-то бесформенное. Внезапно штатив стал удивительно тяжелым.

И ничего странного: на нем висел халат.

— Вот такие штуки он и вытворяет, — равнодушно объяснил Гэллегер.

— Но должна же быть причина. Вещи, которые я засовываю в шкаф, становятся маленькими, но стоит их вынуть, как они обретают нормальные размеры. Может, продать его какому-нибудь фокуснику? — с сомнением предположил он.

Ваннинг сел, сжимая в руках халат и поглядывая на металлический шкаф. Это был смолисто-черный параллелепипед размерами три на три и на пять футов, покрашенный изнутри серой краской.

— Как ты это сделал?

— Что? Сам не знаю. Как-то само получилось. — Гэллегер меланхолично потягивал свою гремучую смесь. — Может, дело тут в растяжимости измерений. Моя пропитка могла изменить свойства пространства-времени внутри шкафа. Интересно, что это может значить? — буркнул он в сторону. — Такие словеса порой пугают меня самого.

— Это значит… ты хочешь сказать, что этот шкаф внутри больше, чем снаружи?

— Парадокс, не так ли? Я думаю, его внутренность находится вообще не в нашем пространстве-времени. Попробуй сунуть туда стол и убедишься. — Гэллегер даже не приподнялся, а лишь махнул рукой в сторону упомянутого стола.

— Ты прав. Этот стол больше шкафа.

— Ну, так суй его как-нибудь бочком. Смелее!

Ваннинг некоторое время возился со столом. Несмотря на небольшой рост, он был силен, как многие коренастые люди.

— Положи шкаф, легче будет.

— Я… уф… Ну, и что дальше?

— Суй туда стол.

Ваннинг искоса посмотрел на приятеля, пожал плечами и попытался. Разумеется, стол не хотел входить в шкаф. Вошел только угол, а остальное застряло, чуть покачиваясь.

— И что дальше?

— Подожди чуток.

Стол шевельнулся и медленно пополз вниз. У Ваннинга отвалилась челюсть, когда он увидел, как стол постепенно входит внутрь, словно в воде тонет не очень тяжелый предмет. Однако ничто его не всасывало, он просто растворялся. Неизменным оставалось лишь то, что торчало снаружи, но постепенно в шкаф ушло все.

Ваннинг заглянул в шкаф, и вновь у него заболели глаза. Внутри некое нечто меняло форму, съеживалось и в конце концов превратилось в колючую неправильную пирамиду темно-красного цвета.

В самом широком месте в ней было не более четырех дюймов.

— Не верю, — выдохнул Ваннинг.

Гэллегер улыбнулся.

— Как сказал герцог Веллингтон: «Это была очень маленькая бутылка, сэр».

— Погоди минутку. Как, черт возьми, можно засунуть восьмифутовый стол в пятифутовый шкаф?

— Благодаря Ньютону, — ответил Гэллегер. — Сила тяжести, сечешь? Налей в пробирку воды, и я тебе покажу.

— Сейчас… Вот, готово. И что теперь?

— Полную налил? Хорошо. В коробке с надписью «Предохранители» лежит сахар. Положи кусок поверх пробирки, так чтобы одним углом он касался воды.

Ваннинг сделал, как было сказано.

— Ну и что?

— Что ты видишь?

— Ничего. Сахар напитывается водой и растворяется.

— Вот именно, — с нажимом сказал Гэллегер.

Ваннинг задумчиво посмотрел на него и повернулся к пробирке. Кусок сахара медленно растворялся и исчезал. Вскоре его не стало вовсе.

— Воздух и вода — это совершенно различные физические среды. В воздухе кусок сахара может существовать в виде куска сахара, а в воде только в виде раствора. Та его часть, которая достает до воды, подчиняется условиям, присущим воде, и значит, изменяется в физическом смысле. Остальное — дело силы гравитации.

— Говори яснее.

— Аналогия и так проще некуда, балбес. Вода — это как бы особые условия внутри шкафа. А сахар — это стол. Ты же видел: сахар постепенно напитался водой, а сила тяжести втянула растворяющийся кусок в пробирку. Допер?

— Пожалуй. Стол впитался… его впитал элемент, находящийся внутри шкафа, так? Элемент, который заставил стол съежиться…

— In partis, а не in toto[4]. Понемногу. Например, человеческое тело можно запихнуть в небольшой сосуд с серной кислотой — тоже по кусочку.

— О-о! — протянул Ваннинг, исподлобья глядя на шкаф. — А можно вытащить этот стол обратно?

— Пожалуйста. Сунь туда руку и вынь его.

— Сунуть туда руку? Я не хочу, чтобы она растворилась!

— Не бойся. Процесс этот не мгновенный, ты же сам видел. Прежде чем начнется изменение, должно пройти несколько минут. Ты без опаски можешь сунуть руку в шкаф, при условии, что будешь держать ее там не больше минуты. Сейчас я тебе покажу.

Гэллегер нехотя поднялся, огляделся, взял пустую бутылку и сунул ее в шкаф.

Изменение действительно не было мгновенным, а шло постепенно — бутылка меняла размер и форму и наконец превратилась в перекошенный куб размером с кусок сахара. Гэллегер вынул его и положил на пол.

Куб начал расти и вскоре вновь стал бутылкой.

— А теперь стол. Смотри.

Гэллегер вынул небольшую пирамидку, и та через минуту обрела первоначальную форму.

— Видишь? Держу пари, что компания, занимающаяся складированием, много дала бы за это. Там можно разместить мебель со всего Бруклина, но будут сложности с изъятием нужных вещей. Сам понимаешь: изменение физической природы…

— Нужно просто составлять план, — рассеянно сказал Ваннинг. — Сделать рисунки находящихся внутри предметов и обозначить их.

— Сразу видно юриста, — заметил Гэллегер. — А я бы чего-нибудь выпил.

Он вернулся на диван и присосался к мундштуку.

— Я дам тебе за этот шкаф шесть кредитов, — предложил Ваннинг.

— Можешь забирать. Все равно он занимает тут слишком много места. Жаль, что его самого нельзя сунуть внутрь его самого. — Гэллегер засмеялся. — Забавно звучит…

— Ты так считаешь? Держи. — Ваннинг вынул из бумажника деньги. — Куда их положить?

— Сунь их в «Чудовище», там у меня банк… Спасибо.

— Готово… Слушай, объясни мне получше эту хохму с куском сахара. Не одна же сила тяжести втягивает кусок в пробирку, правда?

— Точно. Еще и осмос. Или нет, осмос как-то связан с яйцами. Может, это овуляция? Проводимость, конвекция, абсорбция? Жаль, что я не изучал физику, тогда бы я знал нужные слова. А так я полный осел. — Гэллегер снова потянул из мундштука.

— Абсорбция… Дело не только в том, что сахар поглощает воду. В данном случае стол как бы пропитался условиями, царящими внутри шкафа… Как губка или промокашка.

— Что, стол?

— Нет, я, — коротко ответил Гэллегер, и воцарилась тишина, прерываемая бульканьем — это он вливал себе в горло алкоголь.

Ваннинг вздохнул и повернулся к шкафу. Прежде чем поднять его своими мускулистыми руками, он старательно закрыл дверцу на ключ.

— Уже уходишь? Спокойной ночи. Всего хорошего… всего хорошего…

— Спокойной ночи.

— Всего хо-ро-ше-го! — пропел Гэллегер, заваливаясь спать.

Ваннинг еще раз вздохнул и вышел в ночной холод. На небе сверкали звезды, и лишь на юге их перекрывало зарево Нижнего Манхеттена. Горящие белым огнем небоскребы слагались в рваный узор. Огромная реклама превозносила достоинства вамбулина:

«Вамбулин тебя воскресит!»

Машина Ваннинга стояла у тротуара. Он сунул шкаф внутрь и кратчайшим путем направился в свой офис. Ему вдруг вспомнился По.

«Украденное письмо», лежавшее на самом верху, просто вывернутое наизнанку и переадресованное, изменилось до неузнаваемости. Господи, какой отличный сейф выйдет из этого шкафа! Ни один вор не будет его взламывать по той простой причине, что он не будет закрыт. Ваннинг мог бы наполнить сейф деньгами, и те тут же стали бы неузнаваемы. Идеальный тайник.

Но на каком принципе он действует?

Гэллегера спрашивать было бесполезно, он творил по наитию и не знал, что примула, растущая на берегу реки, обычная примула, зовется primula vulgaris. Понятие силлогизма для него не существовало, он делал выводы, не прибегая ни к общим, ни к частным предпосылкам.

Ваннинг задумался. Два предмета не могут одновременно занимать одно и то же место, значит, в шкафу все-таки есть какое-то пространство…

Однако это были только догадки, а должен быть и точный ответ. Пока Ваннинг его не нашел.

Он добрался до центра и направил машину к зданию, в котором занимал целый этаж. На грузовом лифте он поднял шкаф наверх, однако не стал ставить в своем кабинете — зачем привлекать внимание? — а поместил в небольшую кладовку.

Вернувшись в кабинет, Ваннинг задумался. А может… Негромко звякнул звонок. Задумавшись, Ваннинг не услышал его, а когда звук все-таки проник в его мозг, подошел к видеофону и нажал кнопку. Серое, мрачное и бородатое лицо адвоката Хэттона заполнило экран.

— Добрый день, — сказал Ваннинг.

Хэттон кивнул.

— Я пытался застать вас дома, но не успел и потому звоню в офис…

— Не думал, что вы сегодня позвоните. Дело разбирается завтра. Не поздновато ли для разговоров?

— «Дугон и сыновья» хотели, чтобы я с вами поговорил. Кстати, я был против.

— Вот как?

Хэттон нахмурил густые темные брови.

— Как вам известно, я представляю истца. Есть очень много улик против Макилсона.

— Это вы так говорите, но доказать что-то невероятно тяжело.

— Вы против применения скополамина?

— Разумеется, — ответил Ваннинг. — Я не допущу, чтобы моему клиенту кололи эту дрянь!

— Присяжным это не понравится.

— Ничуть не бывало. Дело в том, что Макилсону скополамин противопоказан. У меня есть медицинская справка.

Голос Хэттона стал еще резче.

— Ваш клиент растратил эти облигации, и я могу это доказать.

— Стоимостью в двадцать пять тысяч, верно? Большая потеря для «Дугана и сыновей». А что вы скажете о моем предположении? Скажем, двадцать тысяч найдутся…

— Это частный разговор? Вы не записываете?

— Разумеется. Вот смотрите… — Ваннинг поднял вверх шнур с разъемом. — Строго между нами.

— Это хорошо, — ответил адвокат Хэттон. — Тогда я могу объявить вам, что вы вульгарный мошенник…

— Фу!

— Это старый трюк, во-от с такой бородой. Макилсон стянул пять кусков в облигациях, обмениваемых на кредиты; ревизоры уже проверяют это. Потом он пришел к вам, и вы убедили его взять еще двадцать тысяч, а затем предлагаете их вернуть, если «Дуган и сыновья» закроют дело. И делите эти пять тысяч со своим клиентом, что не так уж и мало.

— Ничего подобного я не признаю.

— Конечно, не признаете, даже в разговоре по частной линии. Но это само собой разумеется. Только трюк этот давно устарел, и мои клиенты не собираются с вами возиться, а передают дело в суд.

— И вы позвонили, только чтобы мне это сказать?

— Нет, я хочу обсудить вопрос с присяжными. Вы согласны на применение к ним скополамина?

— Вполне, — ответил Ваннинг. Присяжные его не интересовали. Испытание скополамином избавит от многих дней, а может, и недель судебной возни.

— Хорошо, — буркнул Хэттон. — Предупреждаю: от вас и мокрого места не останется.

Ваннинг ответил грубым жестом и выключил видеофон. Предстоящая схватка в суде вытеснила из головы мысли о шкафе и четвертом измерении. Ваннинг вышел из конторы. У него еще будет время детально изучить возможности, которые таит в себе этот тайник, а сейчас он не хотел забивать голову. Дома он распорядился приготовить себе выпить и повалился на постель.

Назавтра Ваннинг выиграл дело, применяя сложные юридические крючки и используя двусмысленные прецеденты. Свое доказательство он построил на том, что облигации не были обменены на деньги. Сложные экономические таблицы доказали это за Ваннинга. Обмен облигаций даже на пять тысяч кредитов вызвал бы подвижку на рынке ценных бумаг, а ничего подобного не произошло. Эксперты Ваннинга завели присяжных в совершенно непроходимые дебри. Чтобы доказать вину, требовалось показать или буквально, или косвенным путем, что облигации существовали с двадцатого декабря, то есть с даты последней ревизии. Прецедентом послужило дело Донована против Джонса.

Хэттон тут же вскочил с места.

— Ваша честь, Джонс позднее признался в растрате!

— Что никак не влияет на первоначальное решение, — тут же парировал Ваннинг. — Закон не имеет обратной силы. Вердикт не был изменен.

— Прошу защиту продолжать.

И защита продолжала, возводя сложное здание казуистической логики.

Хэттон выходил из себя.

— Ваша честь, я!..

— Если мой почтенный оппонент представит суду хотя бы одну облигацию — всего одну из вышеупомянутых — я сдамся.

Председатель иронически улыбнулся.

— Действительно, если такое доказательство будет представлено, обвиняемый окажется в тюрьме сразу же после оглашения приговора. Вам это хорошо известно, мистер Ваннинг. Пожалуйста, продолжайте.

— Охотно. Итак, согласно моей версии, эти облигации никогда не существовали. Это просто результат ошибки при счете.

— Но ведь подсчет выполняли на калькуляторе Педерсона?

— Такие ошибки случаются, и сейчас я это докажу. Пригласите моего следующего свидетеля…

Свидетель, специалист по вычислительной технике, объяснил, как может ошибаться калькулятор Педерсона, и привел примеры. На одном Хэттон его поймал.

— Протестую, ваша честь. В Родезии, как всем известно, локализованы объекты экспериментального характера. Свидетель не уточнил, о какой именно продукции идет речь. Не потому ли, что Объединенные Предприятия Гендерсона занимаются главным образом радиоактивными рудами?

— Свидетель, вам задан вопрос.

— Я не могу на него ответить. В моих документах нет такой информации.

— Довольно красноречивый пробел! — рявкнул Хэттон. — Радиоактивность выводит из строя хрупкий механизм калькулятора Педерсона. Но в конторах фирмы «Дуган и сыновья» нет ни радиоактивных элементов, ни продуктов их распада.

Встал Ваннинг.

— Я хотел бы спросить, окуривались ли в последнее время эти конторы?

— Да. Этого требует закон.

— Использовался определенный тип соединения хлора?

— Да.

— Прошу пригласить моего следующего свидетеля.

Свидетель, физик и одновременно работник Ультрарадиевого Института, объяснил, что гамма-лучи сильно воздействуют на хлор, вызывая ионизацию. Живые организмы могут ассимилировать продукты распада радия и передавать их дальше. Некоторые клиенты фирмы «Дуган и сыновья» подвергались воздействию радиоактивности…

— Это смешно, ваша честь! Спекуляция чистейшей воды…

Ваннинг изобразил обиду.

— Хочу напомнить дело Дэнджерфилда против «Астро Продактс», Калифорния, тысяча девятьсот шестьдесят третий год. Все сомнения трактуются в пользу обвиняемого. Я настаиваю, что калькулятор Педерсона, которым считали облигации, мог быть неисправен. Если так оно и было на самом деле, следовательно, облигации не существовали, и мой клиент невиновен.

— Пожалуйста, продолжайте, — сказал судья, жалея, что он не Джеффрис[5] и не может послать всю эту чертову банду на эшафот.

Юриспруденция должна опираться на факты, это вам не трехмерные шахматы. Впрочем, это неизбежное следствие политических и экономических сложностей современной цивилизации. Вскоре стало понятно, что Ваннинг выиграет дело.

Он его и выиграл. Присяжные были вынуждены признать правоту ответчика. Под конец отчаявшийся Хэттон выступил с предложением использовать скополамин, но это предложение было отклонено. Ваннинг подмигнул своему оппоненту и с шумом захлопнул папку.

Он вернулся в контору, а в половине пятого начались неприятности. Едва секретарша успела сообщить о некоем мистере Макилсоне, как ее отпихнул худощавый мужчина средних лет, тащивший замшевый чемодан гигантских размеров.

— Ваннинг, мне позарез нужно с тобой поговорить!..

Адвокат нахмурился, встал из-за стола и кивком отослал секретаршу. Когда дверь за ней закрылась, он бесцеремонно спросил:

— Что ты здесь делаешь? Я же сказал, чтобы ты держался от меня подальше. Что у тебя в чемодане?

— Облигации, — неуверенно объяснил Макилсон. — Что-то не получилось…

— Идиот! Приволочь сюда облигации!.. — Одним прыжком Ваннинг оказался у двери и старательно запер ее на ключ. — Как только Хэттон наложит на них лапу, ты вмиг окажешься за решеткой! А меня лишат диплома! Убирайся немедленно!

— Ты сначала выслушай, ладно? Я пошел с этими облигациями в Финансовое Объединение, как ты и сказал, но… но там меня уже поджидал фараон. К счастью, я вовремя его засек. Если бы он меня поймал…

Ваннинг глубоко вздохнул.

— Я же велел тебе оставить облигации на два месяца в тайнике на станции подземки…

Макилсон вытащил из кармана бюллетень.

— Правительство начало замораживать рудные акции и облигации. В одну неделю все будет кончено. Я не мог ждать — деньги оказались бы заморожены до второго пришествия.

— Покажи-ка этот бюллетень. — Ваннинг полистал его и тихо выругался. — Откуда он у тебя?

— Купил у мальчишки перед тюрьмой. Я хотел проверить курс рудных акций.

— Гмм… понятно. А не пришло тебе в голову, что бюллетень может быть фальшивым?

У Макилсона отвисла челюсть.

— Фальшивым?

— Вот именно. Хэттон догадался, что я хочу вытащить тебя из тюрьмы, и держал его наготове. А ты купил этот номер, дал полиции улики, а меня подвел под монастырь.

— Но я…

Ваннинг сморщился.

— Как, по-твоему, почему ты увидел того фараона в Финансовом Объединении? Они могли сцапать тебя в любой момент, но решили испугать настолько, чтобы ты приперся ко мне, и одним выстрелом убить двух зайцев! Для тебя — камера, а для меня — прощание с адвокатурой. Проклятье!

Макилсон облизал губы.

— А может, мне уйти через черный ход?

— Сквозь кордон полиции, который там, конечно, торчит? Вздор! Не прикидывайся большим идиотом, чем ты есть!

— А ты… ты не можешь их спрятать?

— Где? Они просветят мой стол рентгеновскими лучами.

Нет, я просто… — Ваннинг вдруг замолчал. — Гмм, спрятать, говоришь… Спрятать!..

Он повернулся к диктофону.

— Мисс Хартон? У меня очень важная встреча. Ни под каким предлогом меня не отвлекать. Если вам предъявят ордер на обыск, потребуйте подтверждения через центр. Ясно? О’кей.

Макилсон слегка ожил.

— Э… все в порядке?

— Заткнись! — взорвался Ваннинг. — Подожди меня здесь, я скоро вернусь. — Он подошел к боковой двери и исчез, но очень быстро вернулся, таща металлический шкафчик. — Помоги мне… уф… Ставь вон туда, в угол. А теперь убирайся.

— Но…

— Давай-давай, вали! — поторопил Ваннинг. — Я сам знаю, что нужно делать. И молчи громче. Тебя арестуют, но без улик долго держать не смогут. Придешь, как только выпустят.

Он толкнул Макилсона к двери, открыл ее и вышвырнул гостя. Потом вернулся к шкафу и заглянул внутрь. Пусто.

Итак, замшевый чемодан…

Тяжело дыша, Ваннинг запихнул его в шкаф. Это потребовало времени, поскольку чемодан был больше шкафа. Однако, в конце концов он съежился, изменил форму и наконец превратился во что-то вроде вытянутого яйца цвета медного цента.

— Фью, фью! — сказал Ваннинг. Он заглянул в шкаф., Внутри что-то шевелилось — какое-то гротескное создание ростом не более четырех дюймов. Это было что-то удивительное — оно состояло из одних кубов и углов, было ярко-зеленым и явно живым.

В дверь постучали.

Маленькое существо возилось с медным яйцом, как муравей с дохлой гусеницей пытаясь поднять его и переместить. Ваннинг сунул руку в шкаф. Существо из четвертого измерения уклонилось, но недостаточно быстро. Ваннинг схватил его, почувствовал в кулаке шевеленье и крепко стиснул пальцы.

Шевеленье прекратилось. Ваннинг выпустил мертвое существо и торопливо вынул руку из шкафа.

Дверь тряслась от ударов.

— Минуточку! — крикнул он, закрывая шкаф.

— Ломайте! — распорядился кто-то за дверью.

Однако нужды в этом не было. Ваннинг скроил болезненную улыбку и открыл дверь. Вошел Хэттон в сопровождении тучного полицейского.

— Мы взяли Макилсона, — сообщил он.

— Да? А на каком основании?

Вместо ответа Хэттон сделал знак рукой, и полицейские начали обыскивать комнату. Ваннинг пожал плечами.

— Думаю, вы слишком торопитесь, — сказал он. — Посягательство на неприкосновенность частной собственности…

— У нас есть ордер!

— И в чем меня обвиняют?

— Разумеется, речь идет об облигациях, — голос Хэттона звучал устало. — Не знаю, где вы спрятали чемодан, но рано или поздно мы его найдем.

— Какой чемодан? — продолжал допытываться Ваннинг.

— Тот, с которым Макилсон вошел сюда. И без которого он вышел.

— Игра закончена, — печально сказал Ваннинг. — Я сдаюсь.

— Что?

— А если я скажу, что сделал с чемоданом, вы замолвите за меня словечко?

— Ну… пожалуй… А где он?

— Я его съел, — ответил Ваннинг, укладываясь на диван и явно собираясь вздремнуть.

Хэттон послал ему взгляд, полный ненависти.

Полицейские прошли мимо шкафа, мельком заглянув внутрь. Рентгеновские лучи не обнаружили ничего ни в стенах, ни в полу, ни в потолке, ни в мебели. Остальные помещения офиса тоже обыскали, но безрезультатно.

Наконец Хэттон сдался.

— Утром я подам жалобу, — пообещал ему Ваннинг. — А в отношении Макилсона воспользуюсь принципом Habeas corpus[6].

— Иди ты к черту! — буркнул Хэттон.

— До свидания.

Ваннинг подождал, пока непрошеные гости уберутся, потом, тихонько посмеиваясь, подошел к шкафу и открыл его.

Медное яйцо исчезло. Ваннинг пошарил внутри, но без толку.

Значение этого дошло до него не сразу. Он повернул шкаф к окну и снова заглянул туда — с тем же результатом. Шкаф был пуст.

Двадцать пять тысяч кредитов в облигациях пропали.

Ваннинга прошиб холодный пот. Схватив металлический шкаф, он встряхнул его, но это не помогло. Потом перенес в другой угол комнаты, а сам вернулся на прежнее место и принялся внимательно осматривать пол.

— Проклятье!..

Неужели Хэттон?

Нет, невозможно. Ваннинг не спускал со шкафа глаз, пока здесь была полиция. Один из полицейских открыл шкаф, заглянул внутрь и снова закрыл. После этого шкаф все время оставался закрытым.

Но облигации исчезли.

Так же, как и странное существо, которое Ваннинг раздавил. Все это вместе означало, что… Вот именно: что?

Он метнулся к видеофону и вызвал Гэллегера.

— Что случилось, а? Чего тебе? — На экране появилось худое лицо изобретателя, еще более осунувшееся от пьянства. — У меня похмелье, а тиамин кончился. А как твои дела?

— Послушай, — сказал Ваннинг, — я положил кое-что в твой чертов шкаф и потерял.

— Шкаф? Забавно…

— Да нет, то, что в него положил… чемодан.

Гэллегер покачал головой.

— Никогда заранее не знаешь… Помню, однажды я сделал…

— К черту воспоминания! Мне нужен мой чемодан!

— Фамильные драгоценности? — спросил Гэллегер.

— Нет. Там были деньги.

— С твоей стороны это было неразумно. Ты знаешь, что с сорок девятого года не разорился ни один банк? Вот уж не думал, Ваннинг, что ты так скуп. Хотел иметь деньги при себе, чтобы перебирать их своими загребущими лапами, да?

— Ты снова пьян!

— Нет, только стараюсь напиться, — уточнил Гэллегер.

— Со временем у меня выработался иммунитет к алкоголю, и чтобы напиться, мне нужно ужасно много времени. Из-за твоего звонка я отстал на две с половиной порции. Нужно приделать к органу удлинитель, чтобы разговаривать и пить одновременно.

— Мой чемодан! Что с ним случилось? Я должен его найти!

— У меня его нет.

— А ты можешь сказать, где он?

— Понятия не имею. Выкладывай подробности, посмотрим, что можно сделать.

Ваннинг последовал совету, правда, из осторожности несколько сократил рассказ.

— О’кей, — неохотно сказал Гэллегер. — Ненавижу выдвигать теории, но в исключительных случаях… Мой диагноз обойдется тебе в пятьдесят кредитов.

— Что?! Послушай…

— Пятьдесят кредитов, — упрямо повторил Гэллегер. — Или разбирайся сам.

— А откуда мне знать, что ты сможешь вернуть чемодан.

— Приходится допустить возможность, что у меня ничего не выйдет. Однако шанс есть… Я должен буду воспользоваться счетными машинами, а это стоит дорого.

— Ладно-ладно, — буркнул Ваннинг. — Иди, считай. Без чемодана мне конец.

— Меня больше интересует тот карапуз, которого ты придушил. Честно говоря, это единственная причина, по которой я вообще занимаюсь твоим делом. Жизнь в четвертом измерении… — продолжал Гэллегер, вяло поводя руками. Потом лицо его исчезло с экрана, и Ваннинг выключил видеофон.

Он еще раз обыскал шкаф, но так и не нашел в нем ничего. Замшевый чемодан словно испарился.

Ваннинг надел пальто и отправился в «Манхеттен Руф», где съел ужин, обильно сдобренный вином. Ему было очень жалко себя.

Назавтра его жалость к себе усугубилась. Он раз за разом пытался связаться с Гэллегером, но в лаборатории никого не было, так что Ваннинг попусту переводил время. Около полудня ввалился Макилсон. Он был сильно взволнован.

— Не очень-то ты спешил вытащить меня из тюрьмы, — с ходу набросился он на Ваннинга. — И что теперь? У тебя найдется что-нибудь выпить?

— Зачем тебе? — буркнул Ваннинг. — Судя по твоему виду, ты уже напился. Езжай во Флориду и жди, пока все успокоится.

— Хватит с меня ожидалок. Я еду в Южную Америку, и мне нужны бабки.

— Подожди, пока можно будет реализовать облигации.

— Я забираю половину. Как и договорились.

Ваннинг прищурился.

— И попадешь прямо в лапы полиции. Ясно, как дважды два.

Макилсон был явно не в себе.

— Согласен, я совершил ошибку. Но теперь… нет, теперь я буду умнее.

— Значит, подождешь.

— На крыше в вертолете ждет мой приятель. Я отдам ему облигации, а потом спокойно уйду. Полиция ничего у меня не найдет.

— Я сказал, нет, — повторил Ваннинг. — Дело слишком рискованное.

— Рискованное оно сейчас. Если они найдут облигации…

— Не найдут.

— Где ты их спрятал?

— Это мое дело.

Макилсон занервничал.

— Возможно. Но они в этом здании. Вчера ты не мог их никуда сплавить до прихода фараонов. Не стоит искушать судьбу. Они искали рентгеном?

— Ага.

— Я слышал, что Хэттон с целой бандой экспертов изучает планы здания. Он найдет твой сейф, и я хочу убраться отсюда раньше, чем это произойдет.

Ваннинг отмахнулся.

— Прекрати истерику. Я тебя вытащил, верно? Несмотря на то, что ты едва не провалил дело.

— Это правда, — признал Макилсон, дергая себя за губу.

— Но я… — он принялся грызть ногти. — Проклятье, я сижу на кратере вулкана, да еще и на термитнике. Не хочу торчать здесь и ждать, пока они найдут облигации! А от страны, куда я собираюсь смыться, они не смогут потребовать выдачи.

— Нужно ждать, — настаивал Ваннинг. — Это твой единственный шанс.

В руке Макилсона невесть откуда появился пистолет.

— Гони половину облигаций, да поживее. Я тебе не верю. Думаешь, можно бесконечно водить меня за нос? Ну, отдашь или нет?

— Нет, — ответил Ваннинг.

— Я не шучу!

— Знаю. Но у меня нет этих облигаций.

— Как это «нет»?

— Ты когда-нибудь слышал о возможностях четвертого измерения? — спросил Ваннинг, не сводя глаз с пистолета.

— Я спрятал чемодан в особый сейф, который не могу открыть раньше определенного времени.

— Гммм… — задумался Макилсон. — А когда…

— Завтра.

— Хорошо. Значит, завтра ты отдашь мне облигации?

— Если тебе так уж невтерпеж. Но советую тебе подумать. Гораздо безопаснее подождать.

Вместо ответа Макилсон только усмехнулся через плечо. Когда он вышел, Ваннинг долго сидел не двигаясь. Он был не на шутку перепуган.

Дело было в том, что Макилсон был склонен к маниакально-депрессивному психозу и вполне мог убить. Сейчас он испытывал сильный стресс — ему нечего терять. Ну что ж… Следует принять меры предосторожности.

Ваннинг еще раз позвонил Гэллегеру, но и на этот раз никто не отозвался. Он оставил для него сообщение и еще раз осторожно заглянул в шкаф. Он был по-прежнему пуст.

Вечером Ваннинг явился к Гэллегеру сам. Изобретатель казался пьяным и усталым, впрочем, так оно и было. Он небрежно махнул рукой, указывая на стол, заваленный бумагой.

— Ну и задал ты мне работенку! Если бы знал принцип действия этого устройства, я и пальцем бы его не тронул. Садись и выпей. Принес пятьдесят кредитов?

Ваннинг молча вручил Гэллегеру деньги, и тот сунул их в «Чудовище».

— Хорошо. А теперь… — Он сел на диван. — Начинаем решение задачи стоимостью в пятьдесят кредитов.

— Я получу чемодан?

— Нет, — решительно ответил Гэллегер. — Я, по крайней мере, не вижу никакой возможности. Он находится в ином фрагменте пространства-времени.

— Но что это значит?

— Это значит, что шкаф действует как телескоп, но не в видимой части спектра. Это что-то вроде окна. В него можно выйти или просто заглянуть. Это выход в Сейчас плюс X.

Ваннинг поглядел на него исподлобья.

— Ты мне ничего такого не говорил.

— Все, что я до сих пор знаю об этом — чистая теория и, боюсь, ничего больше не будет. Так вот: сначала я ошибался. Предметы, попадавшие в шкаф, не появлялись в ином пространстве, потому что должна существовать некая пространственная постоянная. То есть они не уменьшались бы. Размер — это размер. Факт перенесения куба с гранью в один дюйм, скажем, на Марс не уменьшил бы его и не увеличил.

— А как быть с плотностью окружающей среды? Разве предмет не был бы раздавлен?

— Конечно, он был бы и остался таким. После извлечения из шкафа он не восстановил бы свои изначальные размер и форму. X плюс Y никогда не равно XY. Но X минус Y…

— Равно, что ли?

— Именно тут собака и зарыта. — Гэллегер начал лекцию за пятьдесят кредитов. — Предметы, которые мы вкладывали в шкаф, путешествовали во времени, причем их скорость не менялась, чего нельзя сказать о пространственных условиях. Две вещи не могут находиться одновременно в одном и том же месте. Следовательно, твой чемодан отправился в другое время: Сейчас плюс х. А что в данном случае значит X, я понятия не имею, хотя подозреваю, что несколько миллионов лет.

Ваннинг был ошеломлен.

— Так значит, чемодан находится в будущем, отстоящем на миллион лет?

— Не знаю, насколько далеко, но думаю, что очень. Слишком мало данных для решения такого сложного уравнения. Я делал выводы, главным образом, с помощью индукции, но результаты совершенно безумные. Эйнштейн был бы в восторге. Моя теория утверждает, что вселенная одновременно сжимается и увеличивается.

— Но как это связано…

— Движение — понятие относительное, — неумолимо продолжал Гэллегер, — это главный принцип. Разумеется, вселенная увеличивается, расползается, как газ, но вместе с тем ее составные части сжимаются. Это значит, что они не растут в буквальном смысле слова… во всяком случае, не солнца и не атомы. Они просто удаляются от центра, мчатся во всех возможных направлениях… Погоди, о чем это я говорил? Ах да, вселенная, взятая как единое целое, сжимается.

— Хорошо, пусть себе сжимается. А где мой чемодан?

— Я тебе уже сказал: в будущем. Я дошел до этого с помощью индуктивного рассуждения. Все просто и логично, но доказать ничего нельзя. Сто, тысячу, миллион лет назад Земля — как и вся прочая вселенная — была больше, чем сейчас. И все продолжает сжиматься. Когда-нибудь в будущем она будет вполовину меньше, но мы этого не заметим, потому что и вселенная уменьшится пропорционально.

Гэллегер зевнул и сонно продолжал:

— Мы сунули в шкаф стол, который оказался где-то в будущем, потому что шкаф, как я уже говорил, это окно в другое время. И на стол подействовали условия, типичные для того времени. Стол съежился после того, как мы дали ему несколько секунд на поглощение энтропии или чего-то там еще. Только вот была ли это энтропия? А, бог ее знает!..

— Но он превратился в пирамиду.

— Видимо, процесс сопровождается метрическим искажением. А может, это просто оптическая иллюзия. Может, мы просто не так все видим. Сомневаюсь, что в будущем вещи и вправду будут выглядеть иначе — кроме того, что станут меньше, — но сейчас мы пользуемся окном в четвертое измерение, как если бы мы смотрели через призму. Размер действительно меняется, а форма и цвет кажутся иными нашим глазам, смотрящим сквозь призму четвертого измерения.

— Значит, мой чемодан попал в будущее, да? Но почему он исчез из шкафа?

— А помнишь существо, которое ты раздавил? Может, у него есть приятель? Они могли быть невидимы вне очень узкого… как же его… — ага! — поля зрения. Представь: где-то в будущем — через сто, тысячу или миллион лет ни с того ни с сего появляется чемодан. Один из наших потомков начинает разбираться с ним, и тут ты его убиваешь. Приходят его друзья и забирают чемодан, вынося его за пределы шкафа. Если говорить о пространстве, чемодан может быть где угодно, а вот время здесь — величина неизвестная. Сейчас плюс х. На этом и основано действие сейфа. Ну, что скажешь?

— Черт возьми! — взорвался Ваннинг. — И это все, что ты можешь сказать? Значит, о чемодане можно забыть?!

— Ага. Разве что ты сам за ним отправишься. Но бог знает, где ты окажешься. За несколько тысяч лет состав воздуха, вероятно, изменится. А может, будут и другие перемены.

— Ну, уж не настолько я глуп.

Ну и дела! Облигации исчезли, и не было надежды получить их обратно. Ваннинг смирился бы с потерей, зная, что облигации не попадут в руки полиции, но оставалась еще проблема Макилсона, особенно после того, как пуля разбила стекло в конторе адвоката.

Встреча с Макилсоном не дала положительного результата: растратчик не сомневался, что Ваннинг хочет его надуть. Когда адвокат выкидывал его из конторы, он ругался и грозил, что пойдет в полицию и признается…

Ну и пусть идет, все равно улик никаких. Чтоб его черти взяли! Однако для верности Ваннинг решил засадить своего бывшего клиента за решетку.

Впрочем, из этого ничего не вышло. Макилсон дал в зубы посыльному, принесшему вызов в полицию, и удрал. И сейчас Ваннинг подозревал, что тот где-то скрывался, вооруженный и готовый его пристрелить. Вот всегда так с типами, склонными к маниакально-депрессивному психозу.

Ваннинг потребовал двух полицейских для охраны — ввиду угрозы для жизни он имел на это право. До поимки Макилсона Ваннинг будет пользоваться их услугами, а уж он позаботится, чтобы охраняли его двое самых крепких парней во всей манхеттенской полиции. Кстати, он имел случай убедиться, что им поручили и дело о замшевом чемодане.

Ваннинг позвонил Хэттону и улыбнулся экрану.

— Ну, как успехи?

— Что вы имеете в виду?

— Моих телохранителей и ваших шпиков. Они не найдут облигаций, Хэттон, так что лучше отзовите их. Два дела одновременно — слишком сложно для этих бедняг.

— Достаточно, если они справятся с одним и найдут вещественное доказательство. А если Макилсон размозжит вам голову, я плакать не буду.

— Встретимся в суде, — сказал Ваннинг. — Вы обвиняете Уотсона, так?

— Так. А вы отказываетесь от скополамина?

— В отношении присяжных? Конечно. Дело у меня в кармане.

— Это вам так кажется, — сказал Хэттон и выключил связь.

Весело смеясь, Ваннинг надел пальто, забрал своих телохранителей и отправился в суд. Макилсона не было и следа…

Дело он выиграл, как и ожидал. Вернувшись в офис, он выслушал несколько несущественных новостей, которые передала ему девушка, обслуживающая коммутатор, и прошел в свой личный кабинет. Первое, что он увидел, открыв дверь, это замшевый чемодан, лежавший на ковре в углу комнаты.

Ваннинг так и застыл с рукой на ручке двери. Позади слышались тяжелые шаги охранников. «Минуточку»… — сказал он через плечо, метнулся в кабинет, закрыл за собой дверь и еще услышал удивленный вопрос.

Чемодан. Несомненно, тот самый. И так же несомненно за его спиной были два фараона, которые после краткого совещания принялись колотить в дверь, пытаясь ее выломать.

Ваннинг позеленел. Он неуверенно шагнул вперед и увидел в углу шкаф. Идеальный тайник…

Именно то, что надо! Если он сунет туда чемодан, тот станет неузнаваем. Неважно, если он снова исчезнет, главное — избавиться от улики.

Дверь начала подаваться. Ваннинг подбежал к чемодану, поднял его с пола и тут краем глаза заметил какое-то движение. В воздухе над ним появилась рука. Это была рука гиганта с идеально белым манжетом, расплывающимся где-то вверху. Огромные пальцы тянулись к нему…

Ваннинг заорал и отскочил, но недостаточно быстро. Рука схватила его, и напрасно адвокат молотил руками по ладони — она тут же сомкнулась в кулак. Когда кулак раскрылся, из него, пятная ковер, выпало то, что осталось от Ваннинга. Рука исчезла, дверь сорвалась с петель, рухнула на пол, и охранники, спотыкаясь о нее, ввалились в комнату.

Вскоре явился Хэттон со своими людьми. Впрочем, тут мало что можно было сделать, разве что прибрать. Замшевый чемодан, содержащий двадцать пять тысяч кредитов в облигациях, перенесли в безопасное место, тело Ваннинга собрали и отправили в морг. Фотографы сверкали вспышками, эксперты-дактилоскописты сыпали порошок, рентгенотехники суетились со своим оборудованием. Все было сделано быстро и умело; через час контора была пуста и опечатана.

Потому-то никто и не видел второго явления гигантской руки, которая опять возникла ниоткуда, пощупала вокруг, словно чего-то искала, и исчезла…

Единственным, кто мог пролить на это дело хоть какой-то свет, был Гэллегер, но его слова, произнесенные в одиночестве лаборатории, слышало только «Чудовище».

— Так вот почему лабораторный стол появился здесь вчера на несколько минут. Гммм… Сейчас плюс де равно примерно неделе. А почему бы и нет? Все в мире относительно. Вот уж не думал, что вселенная сжимается с такой скоростью!

Он поудобнее вытянулся на диване и влил себе в глотку двойное мартини.

— Да, так оно и есть, — буркнул он. — Ваннинг, пожалуй, единственный человек, который оказался в середине будущей недели и… погиб! По такому случаю я, пожалуй, напьюсь.

И напился.

Нарцисс

С Гэллегером, который не был ученым педантом, а занимался наукой по наитию, все время случались всякие неожиданности… Сам себя он скромно величал гением повседневности. Он мог, например, без особого труда использовать при создании принципиально новой модели холодильника кусок провода, несколько батареек, да крючок для миниюбки. В настоящий момент Гэллегер вел мучительную борьбу с похмельем. Он распростерся на кушетке в своей лаборатории, высокий, худой, с весьма небрежной прической, и манипулировал алкогольным органом, который нехотя цедил ему в рот сухое мартини.

Гэллегер пытался что-то вспомнить, но особенно не напрягался. Он знал, что дело касалось робота. Впрочем, это было не так уж и важно.

— Эй, Джо!.. — позвал изобретатель.

Поименованный робот красовался перед зеркалом, изучая свое же содержимое. Прозрачный материал, из которого был сделан его кожух, позволял рассмотреть внутри колесики разного калибра., которые стремительно вращались.

— Уж раз ты зовешь меня, то будь любезен не орать, — ответствовал Джо. — И выставь отсюда кошку.

— Не подозревал, что у тебя такой тонкий слух.

— И тем не менее это так. Я прекрасно слышу ее топот.

— Любопытно. Ну и что же ты слышишь? — с интересом спросил Гэллегер.

— Слышу удары барабана, — торжественно ответствовал робот. — А когда ты орешь, я слышу гром.

Голос у самого робота был противным и скрипучим, что давало Гэллегеру полное право напомнить этому снобу поговорку насчет соринки в чужом глазу, но тут его отвлекли. С трудом он заставил себя бросить взгляд на экран у входа в лабораторию — там что-то мелькало. «Знакомый силуэт», — подумал Гэллегер.

— Это я, Брок, — прозвучал голос в динамике. — Харрисон Брок. Откройте!

— Дверь не заперта.

Гэллегер и не подумал встать. Он внимательно осмотрел гостя — модно одетого мужчину среднего возраста, — но так и не сумел его вспомнить. Броку было немногим больше сорока; породистая, гладко выбритая физиономия не выражала ни малейшего восторга от встречи. Возможно, изобретатель и знал его, хотя твердой уверенности у него не было. Но это тоже не имело значения.

Брок окинул взглядом большую лабораторию, напоминающую Авгиевы конюшни, ошалело посмотрел на робота, попытался найти стул, но не преуспел. Тогда он уперся руками в бока и покачался с пяток на носки, буравя похмельного Гэллегера гневным взором.

— Ну? — произнес он.

— Никогда не начинайте разговор с «ну», — сказал Гэллегер и подкрепился новой порцией мартини. — Мне и без того не по себе. Лучше садитесь и чувствуйте себя, как дома. У вас за спиной генератор. Он, вроде бы, не слишком запылился.

— Получилось у вас или нет? — нервно спросил посетитель. — Это единственное, что меня волнует. Неделя истекла. У меня приготовлен чек на десять тысяч. Возьмете его?

— Естественно, — молвил Гэллегер и, не глядя, вытянул руку. — Давайте сюда.

— Caveat emptor[7]. А что я покупаю?

— Вы что, сами не знаете, за что платите? — поразился Гэллегер.

Брок буквально подпрыгнул на генераторе.

— О господи, — жалобно произнес он. — Говорили, что кроме вас никто мне не поможет. Но ведь предупреждали меня, что беседовать с вами — все равно что отдыхать в кресле дантиста.

Гэллегер призадумался.

— Постойте-ка. Я начинаю вспоминать. Мы с вами болтали на прошлой неделе, верно ведь?

— Болтали… — Круглое лицо визитера налилось краской. — Разумеется. Вы валялись на этой же кушетке, лакали спиртное и декламировали стихи. Затем спели «Фрэнки и Джонни». И только после всего этого заметили меня и приняли мой заказ.

— Очень просто, — объяснил Гэллегер. — Я напился. Это со мной часто бывает. Особенно, когда я ничем не занят. Алкоголь растормаживает подсознание, и в таком состоянии мне лучше работается. Самые лучшие мои изобретения, — весело поведал он, — я сделал как раз по пьянке. В эти мгновения меня осеняет. Все ясно, как тень. Или как день… так, что ли, выражаются? А вообще-то… — Тут он запнулся и с недоумением поглядел на Брока. — А вообще-то о чем мы с вами беседуем?

— Лучше бы вы оба молчали, — язвительно вставил робот, по-прежнему позируя перед зеркалом.

Брок аж подскочил, но Гэллегер успокоил его небрежным пассом.

— Это Джо, плюньте на него. Вчера я его собрал, а сегодня уже жалею об этом.

— Он робот?

— Робот, но совершенно никчемный. Я сотворил его, когда был пьян, и сам не помню, зачем и для чего. Он с утра торчит перед зеркалом и никак не может налюбоваться на себя. Да еще поет. Воет, как собака перед покойником. Скоро сами услышите.

С большим трудом Брок вернул разговор в прежнее русло.

— Послушайте, Гэллегер, у меня большие трудности. Вы взялись мне помочь. Если откажетесь — я конченый человек.

— А я вот уже давно конченый человек, — возразил изобретатель. — И меня это нимало не тревожит. На жизнь себе зарабатываю, да еще успеваю изобретать разные разности. Знаете, если бы я получил образование, то мог бы стать новым Эйнштейном. Все так говорят. Но вышло так, что я как-то непроизвольно нахватался разнообразных знаний. Оттого, видимо, и не стал тратить время на обучение. Мне достаточно хорошенько выпить, и самые неразрешимые проблемы становятся мне по плечу.

— Вы и сейчас под мухой, — менторским тоном произнес Брок.

— Подхожу к наиболее предпочтительному состоянию. А как бы вы себя почувствовали, если бы, проснувшись, обнаружили бы рядом с собой наглого робота, которого вы сами создали, но неизвестно на кой черт?

— Ваши шуточки…

— Тут я не могу разделить вашу точку зрения, — буркнул ученый. — Вы, сдается мне, слишком серьезно относитесь к жизни. «Вино — глумливо, сикера — буйна»[8]. Извините меня. Я и есть та самая буйная сикера. — Он снова глотнул.

Брок нервно заметался по захламленной комнате, ударяясь о загадочные запыленные приборы.

— Если вы ученый, то науку стоит пожалеть.

— Я Гарри Эдлер от науки, — гордо произнес Гэллегер. — Жил такой музыкант много веков назад. Мы с ним здорово похожи. Оба никогда и ничему не обучались. Чем я виноват, что мое подсознание издевается надо мною?

— А кто я такой, вам известно? — спросил Брок.

— Честно говоря, нет. А разве это так важно?

В голосе посетителя просквозила обида.

— Из элементарной вежливости вы могли бы не говорить так, тем более, что всего неделя прошла. Я — Харрисон Брок. Мне принадлежит фирма «Вокс Вью Пикчерс».

— Нет, — вдруг провозгласил робот. — Бессмысленно. Вам никто не поможет, Брок!

— Какого дья…

Гэллегер утомленно вздохнул.

— Все время забываю, что эта проклятая машина одушевлена. Разрешите, я вас познакомлю. Мистер Брок, это Джо. Джо, перед тобой мистер Брок… из фирмы «Вокс Вью».

— Э-э-э, — запинаясь, промолвил телевизионный магнат, — очень приятно.

— Суета сует и всяческая суета, — тихо заметил Гэллегер. — В этом весь Джо. Павлин несчастный. Полемизировать с ним бессмысленно.

Робот никак не реагировал на обидное замечание своего творца.

— Уверяю вас, все это бесполезно, мистер Брок, — продолжил он омерзительным скрипучим голосом. — Деньги меня не интересуют. Я сознаю, что мое появление на экране осчастливило бы многих и многих, но я не тщеславен. Мне не нужна слава. Мне хватает сознания того, что я идеален.

Брок поперхнулся.

— Неужели вы вообразили, что я пришел предложить вам ангажемент? Вот уж не думал! Потрясающая наглость! Да вы просто псих!

— Не пытайтесь обмануть меня, — хладнокровно возразил робот. — Я же вижу, как вы восхищены моей внешностью и моим голосом… удивительный тембр! Вы пытаетесь изобразить, будто не нуждаетесь во мне, чтобы прибрать к рукам по дешевке. Не трудитесь: ведь я объяснил вам, что равнодушен к славе.

— Ненормальный! — выкрикнул взбешенный Брок, а Джо снова вернулся к зеркалу.

— Не говорите так громко, — изрек он, — диссонансы нервируют меня. А кроме того, вы безобразны, и мне неприятно на вас смотреть.

Внутри прозрачного туловища, жужжа, закрутились колесики и шестеренки. Джо до упора вытаращил закрепленные на кронштейнах глаза и принялся восхищенно осматривать себя.

Гэллегер, развалясь на кушетке, ехидно усмехался.

— Джо слишком раздражителен, — сказал он. — Да к тому же я, кажется, сделал его чересчур разносторонним. За час до вашего прихода он вдруг разразился гомерическим хохотом. Без малейшей причины. Я как раз возился с закуской. Через несколько минут я поскользнулся на огрызке яблока, упал и больно треснулся. Особенно обидно было, что я сам и бросил этот огрызок на пол. А тут еще Джо высунулся. «Вот так, — сказал он. — Логическая связь причины и следствия. Уже тогда, когда ты пошел заглянуть в почтовый ящик, я знал, что ты швырнешь этот огрызок, а после поскользнешься на нем». Не робот, а Кассандра. Жаль, что я никак не вспомню, для чего же его сделал.

Брок опустился на «Тарахтелку» — маленький генератор, служивший табуреткой (второй, большего размера, именовался «Чудовищем»), и попытался успокоиться.

— Роботы не совершенны.

— Об этом такого не скажешь. Он выводит меня из себя, я остро ощущаю свою неполноценность. Отвратительно, когда память дает сбои. Ладно, черт с ним. Выпьете?

— Нет. Я пришел к вам не развлекаться. Вы не шутите, когда утверждаете, что всю прошлую неделю создавали этого красавца, вместо того, чтобы решать мою проблему?

— Оплата по завершении, верно? — оживился Гэллегер.

— Кажется, я начинаю припоминать.

— По завершении, — охотно согласился Брок. — Десять тысяч, когда сделаете и если сделаете.

— Слушайте, давайте чек и забирайте робота. Ему же цены нет. Снимите его в каком-нибудь фильме.

— Да не будет у меня никаких фильмов, если вы не решите мою проблему! — взорвался Брок. — Сколько раз вам повторять?!

— Но я же был пьян, — объяснил ученый. — В этом случае мой мозг чище школьной доски перед звонком с перемены. Я превращаюсь в ребенка… Кстати, скоро я опять стану пьяным ребенком. Так что поспешите повторить ваше задание.

Брок справился с приступом ярости, выдернул из книжного шкафа подвернувшийся под руку журнал и вынул авторучку.

— Объясняю еще раз. Мои акции идут по двадцать восемь, это чуть меньше номинала… — Он принялся чертить на обложке журнала какие-то каракули.

— Ваше счастье, что вы не вытащили древнее издание, стоящее рядом. Этот раритет влетел бы вам в копеечку, — снисходительно обронил Гэллегер. — Да вы, оказывается, из тех, кто пишет на том, что подвернется под руку. Кончайте трепотню об акциях и прочей ерунде. Ближе к делу! Что вы пудрите мне мозги?

— Не трудитесь, — вмешался в разговор робот, томно закатывая глаза перед зеркалом. — Я не подпишу контракта. Впрочем, я разрешаю им приходить и любоваться мною, при условии, что все они будут говорить шепотом.

— Просто дурдом какой-то, — пробормотал Брок, сдерживаясь из последних сил. — Поймите, Гэллегер: ведь я все это объяснил вам уже неделю назад, однако…

— Однако; тогда еще не было Джо. Говорите так, будто вы излагаете свою проблему ему, а не мне.

— Э-э… Значит, так… Вы хотя бы знаете что-нибудь о фирме «Вокс Вью Пикчерс»?

— Естественно. Самая крупная и популярная телекомпания. Единственный реальный конкурент фирме «Сонатой».

— Так вот, «Сонатон» вытесняет меня с рынка.

Гэллегер был искренне изумлен.

— Но почему? Ваши программы выше на две головы. Плюс объемное цветное изображение, суперсовременное оборудование, лучшие актеры, певицы…

— Не уговаривайте, — повторил робот. — Все равно не соглашусь.

— Замолкни, Джо. У вас же нет соперников, Брок. Я вовсе не льщу вам. И о вас все говорят, что вы честный человек. Как же «Сонатон» сумел вас обойти?

Брок только развел руками.

— Вся штука в политике. Контрабандные театры, слыхали? С ними невозможно бороться. Накануне выборов «Сонатон» поддержал правящую партию, и теперь, когда я хочу унять контрабандистов, полиция оказывается на их стороне.

— Контрабандные театры? — Гэллегер сосредоточился.

— Я что-то слышал об этом…

— Начало этому было положено еще в старые добрые времена. Тогда телевидение начало борьбу со звуковыми фильмами и большими кинозалами. Людей отучали собираться перед экранами целой толпой. Появились домашние телевизоры новейших модификаций. Людям внушали, что куда лучше нежиться в кресле с выпивкой в руке и смотреть телесериалы. Телевидение уже не было предметом роскоши, доступной лишь богачам. Система счетчиков сделала его по карману и средним классам. Впрочем, это всем известно.

— Только не мне, — возразил изобретатель. — Я не интересуюсь тем, что творится за этими стенами без веской причины. Выпивка плюс целенаправленный ум. Все, что меня не занимает, я отметаю напрочь. Объясните мне все детально, чтобы я увидел общую картину. Если что-то повторите — не беда. Во-первых, что это за система счетчиков?

— Свои телевизоры мы не продаем, а сдаем напрокат, поэтому они устанавливаются в квартирах бесплатно. Оплата производится за время работы телевизора. Наши программы идут без перерыва — пьесы, видеофильмы, концерты, оперы, скетчи, интервью со звездами эстрады и спорта — словом, на любой вкус. Сколько вы смотрите, столько и платите. Раз в месяц работники компании снимают показания счетчика. Каждому по карману завести у себя в доме «Вокс Вью». Такого же принципа оплаты придерживаются и все остальные фирмы. До последнего времени мы мирно сосуществовали, пока мой главный соперник «Сонатон» не начал со мной войну, причем ударил ниже пояса. На прочую мелочь я внимания не обращаю, ведь всем надо как-то жить.

— И что же удумал «Сонатон»?

— Козырем «Сонатона» стал эффект массового присутствия. До недавних пор никто не думал, что это возможно, не удавалось проецировать объемное изображение на большой экран: оно раздваивалось и расплывалось. Поэтому все использовали обычные домашние экраны, девятьсот на тысячу двести миллиметров. С превосходными результатами. Однако «Сонатон» сумел прибрать к своим рукам множество гнилых киношек на всей территории Штатов…

— Что значит «гнилая киношка»? — заинтересовался Гэллегер.

— Ну… до крушения звукового кино миром правило тщеславие. Гигантомания в том числе. Вы знаете гигантский мюзик-холл «Радио-сити»? Так это просто мелочь! С развитием телевидения началась беспощадная война между ним и кинопромышленностью. Кинотеатры пытались победить за счет увеличения размеров и сервиса. Они превращались в настоящие дворцы. Но когда телевидение все-таки победило, кинотеатры опустели, а сносить их оказалось слишком накладно. Огромные заброшенные помещения, представляете себе? Впрочем и небольшие тоже. Теперь их снова открыли и крутят там программы «Сонатона». Эффект массового присутствия сработал. Несмотря на дороговизну, билеты раскупают мгновенно. Необычность в сочетании со стадным инстинктом.

Гэллегер опустил веки.

— А почему бы и вам не пойти тем же путем?

— Из-за патентов, — объяснил Брок. — Я ведь говорил, что до недавнего времени объемное телевидение не могло использовать большие экраны. Лет десять назад мы с «Сонатоном» заключили договор, согласно которому каждая компания могла пользоваться любым усовершенствованием, позволяющим увеличить размеры экрана. Но затем «Сонатон» дал задний ход. Они заявили, что договор подложный, и суд принял их сторону. Суд и «Сонатон» в сговоре, ворон ворону глаз не выклюнет. Короче, их конструкторы нашли пути, дающие возможность применять большие экраны. Там неглупые люди, они подали двадцать семь заявок и получили ровно столько же патентов, напрочь исключив любую возможность использовать их идеи. Мои инженеры трудятся, не покладая рук, над поиском аналога, позволяющего в то же время обойти их патенты, но «Сонатон» не оставил ни одной лазейки. Его устройство носит название «Магна». Оно пригодно для любых телевизоров, но их патент позволяет применять ее только на телевизорах марки «Сонатон». Все понятно?

— Это не слишком этично, но вполне законно, — промолвил Гэллегер. — Но все-таки качество ваших фильмов много выше. Люди предпочитают хороший товар. Деньги и размер изображения не самое главное.

— Согласен, — расстроенно сказал Брок, — но дело не только в этом. Журналисты успели забить всем головы новомодным термином ЭМП — эффект массового присутствия. Стадный инстинкт. Конечно, люди предпочитают товары лучшего качества. Но будете ли вы платить за кварту виски четыре зелененьких, если можете купить за две?

— Смотря какого качества. А в чем вообще дело?

— В контрабандных театрах, — ответил владелец «Вокс Вью». — Они возникают по всем Штатам, как грибы после дождя. И всюду демонстрируют мои программы, но пользуются для увеличения своей патентованной системой «Магна». Плата за вход маленькая, дешевле аренды нашего телевизора. Плюс ЭМП. Да, еще манящая прелесть нарушения закона. Люди сотнями отказываются от телевизоров «Вокс Вью», и понятно, почему. Дешевле и заманчивее посещать контрабандные театры.

— Но это же явное нарушение закона, — сказал изобретатель.

— Такое же, как бутлегерство во времена сухого закона. Здесь все зависит от контактов с полицией. Обращаться в суд бессмысленно, я уже пробовал. Иск обходится дороже. Так можно быстро разориться. А снизить стоимость проката «Вокс Вью» я тоже не могу. Плата за телевизоры и так мизерная. Прибыль достигается за счет числа абонентов. Теперь прибыли не будет. А кто стоит за аферой с контрабандными театрами, мне было ясно с самого начала.

— «Сонатон»?

— Именно. Нежданный партнер. Слизывает сливки с моего молока. Его цель — уничтожить меня, а потом захватить и монополизировать рынок. Это позволит ему показывать свою пакость и безжалостно обирать актеров. У меня-то все по-иному. Мои артисты получают по самому высокому тарифу и ценят это.

— А меня вы оценили в какие-то десять тысяч, — поддел магната Гэллегер. — Вам не стыдно?

— Это всего лишь аванс, — заизвинялся Брок. — Назначайте вашу цену. В разумных пределах, конечно… — быстро добавил он.

— Да уж назначу. Она будет астрономической. А что я, согласился тогда вам помочь?

— Да, вы приняли мой заказ.

— Значит, меня тогда осенила мысль, как вас выручить, — успокоил собеседника Гэллегер. — Ну-ка, прикинем. Я не поминал о чем-нибудь конкретном?

— Вы без конца говорили о мраморном столе и о своей… как бы это выразится… подружке.

— Следовательно, я пел, — снисходительно объяснил ученый. — Пение действует на меня умиротворяюще, а лишь господу ведомо, как необходим покой моим издерганным нервам. Музыка и алкоголь. Дивлюсь я, что оно в руках виноторговцев…

— Что-что?

— Где вещь, что ценностью могла б сравниться с ним? Не обращайте внимания. Это рубаи Омара Хайяма о вине. Пустяки. От ваших инженеров есть хоть какой-то прок?

— Это лучшие инженеры. К тому же с высокими окладами.

— И эти гении не в состоянии решить проблему в обход патентов вашего конкурента?

— Если быть кратким, то да, не могут.

— Видимо, нам не обойтись без аналитической работы, — грустно резюмировал изобретатель, — а это для меня — нож острый. И все-таки сумма состоит из слагаемых. Вы это понимаете? Лично я — нет. Горе мне с этими словесами. Брякну что-нибудь, а потом сам не могу понять, что же я сказал. Это поинтереснее, чем театр, — несколько загадочно сказал он. — У меня голова начинает раскалываться. Так много слов и так мало спиртного. Итак, на чем мы прервались?

— На полдороге в дурдом, — ехидно молвил Брок. — Если бы вы не были моим последним шансом, я бы…

— Не трудитесь, — снова заскрипел Джо. — Разорвите контракт, Брок. Все равно я не скреплю его своей подписью. Я не гонюсь за славой. Я выше этого.

— Если ты не умолкнешь, — пообещал Гэллегер, — я заеду тебе в ухо.

— Давай! — завизжал Джо. — Колоти меня! Лупи сильнее! Чем подлее ты отнесешься ко мне, тем скорее подорвешь мою психику и таким образом убьешь. Мне наплевать. Я лишен инстинкта самосохранения. Бей, и ты увидишь, что я не боюсь тебя.

— А ведь Джо молодец, — задумчиво сказал изобретатель. — Это единственная разумная реакция на шантаж и запугивание. Если уж конец неизбежен, то чем скорее, тем лучше. Джо не признает нюансов. Любое сильное болевое ощущение уничтожит его. А ему наплевать.

— Как и мне, — пробурчал Брок. — Меня интересует лишь одно…

— Да-да, понятно. Что ж, подождем, возможно, что-нибудь и придет мне в голову. Как пройти на вашу студию?

— Вот вам пропуск. — Брок черкнул пару слов на обороте своей визитки. — Я могу надеяться на вас?

— Конечно, — легко соврал Гэллегер. — Идите и ни о чем не беспокойтесь. Попробуйте не нервничать. Я займусь вашим делом. Или я сразу же найду решение, или…

— Или что?

— Или не найду, — оптимистически закончил Гэллегер и коснулся кнопок алкогольного органа у себя под кушеткой.

— Я устал от мартини. Ну что мне стоило сотворить робота-бармена, раз уж я занялся роботами. Иногда даже на кнопку нажимать невмоготу. Успокойтесь, Брок. Я сразу же возьмусь за ваше дело.

Но владелец «Вокс Вью Пикчерс» не успокоился.

— Хорошо, я надеюсь на вас. Если вам нужно от меня что-нибудь…

— Блондинку, — протянул Гэллегер. — Вашу сверхсуперзвезду Сильвию О’Киф. Направьте ее сюда. Это единственное, чем вы можете мне помочь.

— До свидания, Брок, — заскрипел робот. — Не огорчайтесь, что не заключили со мной контракта, вас должно утешить уже то, что вы услышали мой несравненный голос и даже лично любовались мною. Но не рассказывайте о нашей встрече всем и вся. Видит бог, мне не нужны толпы поклонников. Они слишком шумят.

— Что такое догматизм, познать до конца можно только после беседы с Джо, — заметил Гэллегер. — До встречи, и не забудьте про Сильвию О’Киф.

Лицо Брока исказилось мучительной гримасой. Он попытался что-то сказать, но не нашел слов, махнул рукой и пошел к выходу.

— Прощайте, уродливое создание, — простился с ним Джо.

Когда грохнула дверь, Гэллегер лишь покачал головой, хотя роботу с его нежным слухом сделалось совсем худо.

— Так тебе и надо! — сказал он. — Какая муха тебя укусила? Брок чуть с ума не сошел, слушая твои откровения.

— Не мнит же он себя киногероем, — парировал робот.

— Не в красоте счастье.

— Как же ты глуп. И безобразен так же, как Брок.

— А ты — мешанина из скребущихся колесиков, шестеренок и передач, не говоря уже о червяках, которые в тебе так и копошатся, — парировал создатель робота, имея в виду, конечно, червячные передачи в корпусе своего детища.

— Я бесподобен. — Джо самозабвенно изучал себя в зеркале.

— Это может прийти только в твою уродливую голову. И зачем только я сотворил тебя прозрачным.

— Чтобы все остальные могли любоваться мною. Лично у меня зрение рентгеновское.

— У тебя совсем крыша поехала. А почему я спрятал изотопный мозг в твоем животе? Другого места не нашлось, что ли?

Джо не реагировал. Поразительно противным, скрипучим голосом он тянул какую-то мелодию. Чтобы обрести моральные силы, Гэллегер подкрепился джином прямо из горлышка, но и это не помогло.

— Может, наконец, заткнешься? — взорвался он в конце концов. — Старый поезд метро на повороте и то мелодичнее.

— В тебе говорит зависть, — парировал робот, но, сжалившись, повысил тональность до ультразвуковой. После полуминутной тишины округу огласил собачий вой.

Гэллегер нехотя покинул кушетку. Пора было сматываться. Все равно в лаборатории не сосредоточишься, пока эта ожившая куча жестянок изливает на всех окружающих потоки самолюбования и самодовольства. Вдруг Джо рассмеялся противным кудахчущим смехом.

Гэллегер содрогнулся.

— Ну, что еще такое?

— Сейчас увидишь.

Черт бы побрал связь причин и следствий в сочетании с теорией вероятности, рентгеновским зрением и другими способностями, которыми он сам наделил этого проклятого Джо! Гэллегер тихо выругался, нахлобучил черную шляпу, давно утратившую первоначальную форму, и двинулся к выходу. Распахнув дверь, он чуть не сшиб с ног маленького толстяка, который тут же врезался головой ему в живот.

— Тьфу! Своеобразное чувство юмора у этого болвана-робота. Приветствую вас, мистер Кенникотт. Приятно видеть вас. Жаль, что нет времени, чтобы угостить вас стаканчиком.

Смуглая физиономия мистера Кенникотта злобно перекосилась.

— Плевал я на ваш стаканчик, верните мне мои кровные! Деньги на бочку. И нечего пудрить мне мозги!

Гэллегер равнодушно глядел сквозь посетителя, словно тот был стеклянным.

— Если уж вы так настаиваете, то признаюсь, что как раз собрался пойти за деньгами в банк.

— Вы купили у меня бриллианты, собирались их использовать для какого-то аппарата. И тут же вручили мне чек. Но его не принимают к оплате. Как вы это объясните?

— Его нечем оплачивать, — тихо признался изобретатель. — Я плохо помню свой банковский счет. Перерасход, видите ли.

Кенникотт едва не свалился с ног.

— Тогда возвратите камни.

— Я их уже куда-то приспособил. Только не помню, куда. Скажите, мистер Кенникотт, только честно: я был сильно пьян, когда их покупал?

— Да уж, — заверил толстяк. — Налакались до положения риз, точно. Но какое это имеет значение? Я не собираюсь ждать. Вы и без того довольно поморочили мне голову. Расплачивайтесь, или вам плохо придется!

— Убирайтесь прочь, мерзкое существо, — послышался из лаборатории голос робота. — Вы мне отвратительны.

Гэллегер торопливо вытолкал коротышку на улицу и запер дверь.

— Попугай, — объяснил он. — Руки все не доходят придушить его. Теперь о бриллиантах… Я же не отказываюсь платить. Только что я получил солидный заказ, и как только поступят деньги, рассчитаюсь с вами до последнего цента.

— Ну уж нет! Вы что, живете на пособие по безработице? Вы — служащий солидной фирмы. Неужто они откажут вам в авансе?

— Откажут, — грустно сказал Гэллегер. — Они мне уже заплатили за полгода вперед. Давайте сделаем так: я рассчитаюсь с вами в самое ближайшее время. Я надеюсь получить задаток у одного клиента. Договорились?

— Нет!

— Нет?

— Ну ладно, черт с вами! Даю вам один день. Ладно, пусть два. Но не больше. Достанете деньги — хорошо. Не достанете — тем хуже для вас. Сядете в долговую тюрьму.

— Двух дней мне хватит, — у Гэллегера отлегло от сердца. — А вы не знаете, есть здесь по соседству контрабандные театры?

— Вы бы лучше взялись за ум, а не занимались всякой ерундой.

— Но это не ерунда. Мне заказали статью о них. Где можно найти контрабандные притоны?

— Нет ничего проще. Идите в центр города. В дверях торчит парень. У него купите билет. В любом месте вы наткнетесь на продавцов.

— Прекрасно, — промолвил Гэллегер, расставаясь со своим кредитором.

Для чего же ему понадобились бриллианты? Ему следовало бы избавиться от своего подсознания. Оно вечно издевалось над ним. Конечно, оно тоже подчинялось законам логики, но настолько извращенной, что сознательному мышлению Гэллегера она была абсолютно непостижима. И все-таки результаты часто бывали удивительно удачными и почти всегда — необычными. Да, жалок тот изобретатель, который конфликтует с классической наукой и творит по наитию.

В лабораторных колбах сохранились следы алмазной пыли — доказательство какого-то эксперимента, осуществленного подсознанием. В голове промелькнуло смутное воспоминание о том, как Кенникотт вручал ему драгоценности. Интересно… Возможно… Ну, да! Он заложил их в Джо. На подшипники или что-то в этом роде. Размонтировать, что ли, робота? Бессмысленно — огранка вряд ли уцелела. Почему понадобились бриллианты чистейшей воды, когда вполне можно было обойтись промышленными алмазами? Видимо, его подсознание предпочитало пользоваться лишь самыми лучшими материалами. Его не интересовали ни цены, ни состояние счета хозяина.

Гэллегер блуждал по центру города, как древний философ, ищущий человека, разве что без фонаря. Уже смеркалось, над головой зажглись неоновые вывески; многоцветные блики разукрасили небоскребы Манхэттена. Аэротакси шныряли на разных уровнях, подбирая пассажиров на крышах зданий. Тоска зеленая…

В центре было множество дверей. Наконец Гэллегер отыскал одну, в которой кто-то стоял, но это оказался торговец похабными открытками. Гэллегер плюнул и ощутил потребность в хорошей порции спиртного. Он направился в ближайший бар, который оказался передвижным, а потому соединял в себе самые мерзкие качества сельской карусели и коктейля, смешанного рукой дилетанта. Гэллегер помедлил у входа, но кончил тем, что вцепился в скользивший перед ним стул и попробовал сесть как можно вальяжнее. Он потребовал три «рикки» и быстро разделался с ними. Потом кликнул бармена и осведомился о контрабандных притонах.

— Нет проблем, черт возьми, — ответствовал страж стойки и вытянул из-под фартука кучу билетов. — Много нужно?

— Хватит одного. И куда идти?

— С тебя два двадцать восемь. Дуй по этой улице, сам увидишь. Там спросишь Тони.

— Благодарю.

Гэллегер одарил своего консультанта щедрыми чаевыми, покинул вертлявый стул и побрел в указанном направлении. Передвижные забегаловки были модной новинкой, но его с них тошнило. По его глубокому убеждению выпивка доставляла удовольствие только в покойной обстановке, тем более, что в конце концов приводила именно к покою.

Зарешеченная дверь не скрывала лестничную клетку. Когда Гэллегер постучал, засветился видеоэкран, видимо, односторонний, потому что лица привратника не было видно.

— Мне нужен Тони, — сказал Гэллегер.

Дверь распахнулась, явив взору утомленного человека в надувных брюках, настолько тощего, что даже это одеяние не придавало ему солидности.

— Покажь-ка билетик. Все о’кей, парень. Дуй по коридору. Сеанс уже идет. Если хочешь выпить, бар налево.

Миновав короткий проход, Гэллегер открыл звуконепроницаемую дверь древнего театра постройки восьмидесятых годов, когда пластик применяли в дело и не в дело. Безошибочное чутье привело его к бару, где он подкрепился мерзким виски по убойной цене и, несколько взбодрившись, направился в набитый почти до отказа зрительный зал. На огромном экране — видимо, системы «Магна» — толпа людей грудилась вокруг звездолета. «То ли приключенческий фильм, то ли хроника», — решил Гэллегер.

Ничего, кроме соблазна преступить закон, не могло заманить зрителей в этот притон. Это была дыра самого последнего разбора. На его содержание тратились гроши, а билетеров вообще не наблюдалось. Но заведение было незаконным и поэтому особенно привлекательным для многих. Гэллегер внимательно изучал экран. Изображение было безупречным. Незарегистрированный телевизор фирмы «Вокс Вью» при помощи увеличителя «Магна» демонстрировал возбужденным зрителям одну из лучших актрис Брока. Циничный грабеж среди бела дня. Вот так-то.

Позднее, уже покидая зал, Гэллегер обратил внимание на полицейского в форме, оседлавшего приставной стул, и рассмеялся про себя. Фараон, ясно, билета не покупал. Вот и вся политика.

Через два квартала на этой улице яркие рекламы манили: «Сонатон Бижу». Это заведение было, конечно, легальным и, конечно, дорогим. Гэллегер широким жестом выложил бешеные деньги за билет на удобное место. Ему хотелось сравнить качество изображения на различных экранах. Судя по всему, и в «Бижу», и в пиратском театрике устройство «Магна» действовало одинаково безупречно. Инженеры «Сонатона» не даром ели свой хлеб.

Все прочее в «Бижу» было сногсшибательным. Вышколенный персонал кланялся посетителям чуть не в ноги. Выпивка в буфетах была бесплатной, но, к огорчению Гэллегера, отпускалась в ограниченных дозах. При театре были открыты даже турецкие бани, посетив которые, Гэллегер пришел в состояние, близкое к экстазу. Почти десять минут после этого он ощущал себя султаном.

Было ясно, что состоятельные люди посещали легальные театры «Сонатона», а все прочие предпочитали контрабандные киношки. Исключение составляла маленькая группа домоседов, не поддавшихся пока модным новациям. Но их становилось все меньше, и Брок в конце концов будет обречен на разорение. Его компанию поглотит «Сонатон», который, чуть погодя, взвинтит расценки и примется загребать деньги лопатой. Без зрелищ, как и без хлеба, нет жизни: люди привыкли к телевидению, как к наркотику. Альтернативы все равно нет. Когда «Сонатон» уничтожит конкурента, он станет монополистом, и у зрителей не будет выбора. Им придется платить и платить даже за второсортные зрелища.

Гэллегер вышел из «Бижу» и подозвал аэротакси. Он решил нанести визит Броку, смутно рассчитывая разжиться у него деньгами. Помимо этого, его интересовало еще кое-что.

Комплекс «Вокс Вью Пикчерс» заполонил весь Лонг-Айленд. Среди множества зданий разной величины и архитектуры Гэллегер безошибочно отыскал ресторан, где в целях профилактики принял свою традиционную дозу. Его подсознанию предстояло потрудиться, и он создавал для него творческую атмосферу. Да и виски было отменного качества.

Разделавшись с первой порцией, он решил пока воздержаться от повторения. Все же его возможности были не безграничны, хотя емкость приближалась к идеалу. Но в данном случае он хотел лишь уравновесить объективную ясность мышления с субъективным растормаживанием.

— Студия не закрывается на ночь? — спросил он официанта.

— Никогда. В каких-то павильонах обязательно идет работа. Ведь программа круглосуточная.

— В ресторане яблоку негде упасть.

— Здесь много пассажиров из аэропорта. Еще виски?

Гэллегер мужественно отказался и удалился, гордый собой. Визитная карточка Брока сделала его для служащих студии персоной грата, и он решил начать с самых верхов. Брока не было, но из его кабинета доносились женские голоса.

Секретарша попросила его секунду подождать, склонилась к внутреннему видеофону и тут же распахнула дверь в кабинет и пригласила:

— Прошу вас…

Гэллегер вошел. Кабинет был великолепный, изысканный и рабочий одновременно. Стены были украшены объемными снимками ведущих звезд «Вокс Вью». Миниатюрная, очень милая и очень взвинченная брюнетка, под защитой письменного стола отбивала бурные атаки яростного белокурого ангела. Ангелом была Сильвия О’Киф.

Гэллегер не замедлил воспользоваться подвернувшимся шансом.

— Салют, мисс О’Киф! Как насчет того, чтобы нацарапать мне автограф? Прямо на кубике льда в бокале?

Сильвия сразу превратилась в кошечку и замурлыкала:

— Милый, я, как ни печально, должна сама себя кормить. Кроме того, я сейчас на службе.

Брюнетка постучала ногтем по сигарете.

— Послушайте, Сильвия, давайте перенесем наш разговор. Отец велел принять этого субъекта, если он появится. Это очень важный посетитель.

— Я вернусь, — многообещающе протянула О’Киф. — Причем очень скоро.

Она эффектно покинула кабинет. Гэллегер легонько присвистнул ей вдогонку.

— Этот лакомый кусочек не по вашим зубам, — проинформировала его брюнетка. — У нее с нами контракт. А она спит и видит разорвать его и кинуться в объятья «Сонатона». Крысы бегут с корабля. Сильвия мечется с того самого момента, как уловила штормовое предупреждение.

— В самом деле?

— Присаживайтесь и можете закуривать. Меня зовут Пэтси Брок. Вообще-то капитаном здесь папаша, но когда он начинает психовать, мне приходится перехватывать штурвал. Старик не переносит конфликтов. Считает, что любой скандал — это выпад против него лично.

Гэллегер опустился в кресло.

— Итак, Сильвия собралась бежать. И много еще таких?

— Не так уж много. Большинство верит в нас. Но уж если мы погорим… — Пэтси Брок скорчила милую гримаску.

— Они либо кинутся на поклон к «Сонатону» в расчете на кусок хлеба с маслом, либо попробуют жить без масла.

— Ага. Ну что же, надо бы поговорить с вашими инженерами. Интересно, что они думают о возможности увеличения экранов.

— Как хотите, — сказала Пэтси, — но толку не будет. Нельзя сделать увеличитель, не нарушая патентных прав «Сонатона».

Она надавила какую-то кнопку на подлокотнике кресла, что-то сказала в видеофон и через минуту из ниши на столе возникли два высоких запотевших стакана.

— Желаете, мистер Гэллегер?

— От коктейля «Коллинс» отказаться невозможно.

— Я уловила ваше дыхание, — несколько загадочно объяснила маленькая брюнетка. — К тому же папаша рассказывал о своем визите к вам. Он вернулся немного не в себе, в основном из-за встречи с вашим роботом. Это что, действительно, что-то особенное?

— Он и для меня загадка, — смутился Гэллегер. — У него множество разных способностей… очевидно, есть даже какие-то недоступные людям чувства… но, провалиться мне на этом месте, если я знаю, на что он способен. Пока он только крутится перед зеркалом.

Пэтси кивнула.

— Интересно было бы как-нибудь с ним познакомиться. Однако вернемся к нашим баранам. Вы надеетесь решить проблему «Сонатона»?

— Очень может быть. Даже скорее всего.

— Но гарантии нет?

— Ну, скажем, гарантия есть. Можете не беспокоиться.

— Вы даже не представляете себе, как я в этом заинтересована. Владелец «Сонатона» — Элия Тон. Это дурно пахнущий флибустьер. И вдобавок трепло. Его единственный отпрыск — Джимми. Вы не поверите, но этот тип читал «Ромео и Джульетту».

— Славный мальчик?

— Вошь. Здоровенная вошь с накачанными мускулами. Желает меня осчастливить, женившись на мне.

— «Нет повести печальнее на свете…»

— Ради Бога, — оборвала его Пэтси. — Учтите, я всегда считала Ромео слизняком. Если бы меня хоть на миг посетила мысль о замужестве с Джимми, я бы без колебаний отправилась в психушку. Нет, мистер Гэллегер, дело обстоит совсем по-другому. Никакой фаты и свадебного платья. Джимми предложил мне руку и сердце, причем в своей обычной манере, которая заключается в том, что он хватает девушку в жесткий захват, как профессиональный борец, и при этом объясняет, какую высокую честь ей оказывает.

— Угу… — пробурчал Гэллегер и оказал высокую честь коктейлю.

— Весь этот план — патентная монополия и контрабандные притоны — все это выдумка Джимми, могу головой поручиться. Его предок тоже мразь порядочная, но именно Джимми замыслил весь этот рэкет.

— А для чего ему это?

— Он метит в две цели. «Сонатон» будет монополистом телебизнеса, а Джимми, как он думает, получит в монопольное пользование меня. Он немного чокнутый. Никак не может поверить, что я и вправду терпеть его не могу, все надеется, что я вот-вот пойду на попятную и приму его предложение. Но как бы ни сложились дела, я буду стоять на своем. Впрочем, это вас не касается. Но я не хочу ждать у моря погоды и беспомощно наблюдать, как осуществляются его планы. Хочу, чтобы самодовольная ухмылка сползла с его морды.

— Он настолько вам неприятен? — спросил изобретатель. — Если портрет близок к оригиналу, то я не смею вас осуждать. Однако, мне необходима субсидия. Текущие расходы, знаете ли.

— Сколько?

Гэллегер ответил без ложной скромности, однако наследница дела Броков выписала чек на значительно меньшую сумму. Изобретатель скроил гримасу оскорбленной добродетели.

— Не становитесь в позу. — Пэтси мило подмигнула ему.

— Я навела о вас кое-какие справки, мистер Гэллегер. У вас совершенно атрофировано чувство ответственности. Получив больше, вы успокоитесь и сразу забудете о деле. Я буду подпитывать вас деньгами, когда понадобится… но только после детального отчета о ваших тратах.

— Меня оклеветали, — с достоинством возразил Гэллегер. — Я собирался пригласить вас в ночное заведение. Естественно, не в какую-нибудь забегаловку. А дорогие клубы и стоят соответственно. Еще один такой же чек решил бы проблему.

Девушка лукаво улыбнулась.

— Увы, нет.

— Может, купите у меня робота?

— Этого — ни в коем случае. Вы что хотите, чтобы папаша убил меня?

— Сдаюсь. Будем считать, что этого разговора промеж нами не было, — капитулировал Гэллегер. — А может быть…

В эту секунду включился видеофон. На экране возникла лишенная выражения абсолютно прозрачная физиономия. Внутри стальной головы вертелись, повизгивая, зубчатые колесики. Пэтси вжалась в кресло и тихо ойкнула.

— Извести Гэллегера, что он нужен Джо, о счастливое существо, — произнес скрипучий фальцет. — Сбереги память об образе и голосе моем до последних дней своего бренного существования. Свет прекрасного в этом мрачном, скучном и суетном мире…

Гэллегер обогнул письменный стол и посмотрел на экран видеофона.

— Черт возьми! Откуда ты взялся?

— Мне пришлось решать одну проблему.

— А как ты сумел меня найти?

— Я тебя опространствил.

— Как-как?

— Я опространствил, что ты в студии Брока, у его дочери.

— Что значит «опространствил»? — спросил Гэллегер.

— Это такое ощущение. У тебя ничего подобного нет, поэтому ты не поймешь. Нечто похожее на коктейль из сагражи с предзнанием.

— Какая еще «сагража»?

— Ну, конечно, ведь у тебя и сагражи отсутствует. Давай не будем терять время попусту. Меня ждет мое зеркало.

— Это его обычная манера беседы? — спросила Пэтси.

— Почти обычная. Бывает, что он говорит еще туманнее. Ладно, Джо. Какого черта тебе надо?

— Брок больше не твой работодатель, — объяснил Джо.

— Я переуступил тебя парням из «Сонатона».

Гэллегер сдержался.

— Продолжай, продолжай. Похвались, как ловко ты спятил.

— Я не терплю Кенникотта. Он чересчур безобразен. И его излучения нервируют мое сагражи.

— Забудь о нем, — быстро сказал Гэллегер, которому вовсе не улыбалось, чтобы Пэтси оказалась в курсе его бриллиантовой эскапады. — Ближе к…

— Но я знал, что Кенникотт повадится ходить сюда, пока не вернет свои деньги. Поэтому, когда в лаборатории появились отец и сын Тоны, я согласился взять у них чек.

Пальцы Пэтси впились в локоть Гэллегера.

— Ну-ка, ну-ка! Что тут творится? Вульгарное жульничество?

— Нет же! Постойте! Я должен разобраться во всем. Джо, я выдублю твою прозрачную шкуру. Ты что сотворил? И как Тоны решились дать тебе чек?

— Я прикинулся тобою.

— Наконец-то я все понял, — ехидно усмехнулся Гэллегер. — Ты мне все растолковал. Мы же братья-близнецы. Похожи, как два стакана с виски.

— Я их загипнотизировал, — гордо объяснил Джо. — Заставил их думать, что я — это ты.

— Ты можешь гипнотизировать?

— Да. Я даже сам чуточку удивился. Хотя, если разобраться, можно опространствить и эту мою способность.

— Ты… Понятно. Я бы тоже опространствил такую вещь. Но что же было дальше?

— Видимо, Тоны догадались, что Брок обратится к тебе. Они предложили необычайно выгодный контракт — ты нанимаешься к ним и больше ни на кого не работаешь. Сулили огромные деньги. Тогда я прикинулся тобою и дал согласие. Скрепил контракт подписью, — естественно, твоей, — получил чек и отправил его Кенникотту.

— Весь чек? — упавшим голосом поинтересовался Гэллегер. — На какую же сумму?

— Двенадцать тысяч.

— Что, на большее Тоны не расщедрились?

— Нет, — объяснил Джо, — они предлагали сто тысяч сразу и еще по две тысячи еженедельно в течение пяти лет. Но я хотел только отделаться от Кенникотта, чтобы больше не видеть и не слышать этого противного человека. Поэтому я объявил, что двенадцати тысяч вполне достаточно. Тоны были весьма рады.

Гэллегер открыл рот, но не мог ничего сказать. Джо снисходительно кивнул ему.

— Я решил известить тебя, что теперь ты служащий «Сонатона». Дело сделано, и я возвращаюсь к зеркалу, где порадую себя собственным пением.

— Ну, все! — взорвался Гэллегер. — Теперь ты достал меня! Вот этими руками я разберу тебя до последней шестеренки и растворю в кислоте.

— Суд не утвердит этот контракт, — произнесла Пэтси, с трудом переводя дыхание.

— Утвердит, утвердит, — оптимистически заверил робот. — А сейчас брось на меня пристальный восхищенный взгляд, а то мне пора к зеркалу.

Гэллегер одним глотком опустошил свой стакан.

— Я настолько поражен, что даже протрезвел, — обратился он к Пэтси. — Что за программу вложил я в этого кретина? До какой патологии его довел? Загипнотизировать бизнесменов, заставить их поверить, что я это он, точнее, что он это я… Ну вот, я начал заговариваться.

— Это сюрприз, — подумав, сказала Пэтси. — А не могли вы за нашей спиной сговориться с «Сонатоном» и подпустить робота для алиби? Это… просто любопытство.

— Зря вы так. Контракт с Тонами подписал робот, а не я. Но… дело в другом: если подпись Джо неотличима от моей, если Тоны убеждены, что имели дело со мною, да еще были свидетели подписания контракта… Отец и сын… кровное родство не является препятствием для свидетельствования перед судом… Ничего себе положеньице!

Пэтси рассмеялась.

— Мы дадим вам столько же, сколько посулили Тоны, но после завершения дела. Но служите вы у нас, это однозначно. Мы же договорились!

Гэллегер бросил грустный взгляд на пустой стакан. Да, они договорились. Он служит у Броков. Но суд может постановить, что, согласно контракту, он на протяжении долгих пяти лет имеет право работать только на «Сонатон». Причем за жалкие двенадцать тысяч! Это же надо придумать! Сколько они давали? Сто тысяч на бочку и… и…

Деньги оказывались дороже принципа. Он был опутан, как Гулливер лилипутами. Если Тоны обратятся в суд и тот удовлетворит их иск, то ему в течении пяти лет придется работать на них. Безо всякой дополнительной оплаты. Надо было как-то опротестовать контракт… и выручить Брока.

А почему Джо в стороне? Ведь именно он со своими непредсказуемыми способностями заварил эту кашу. Пускай сам и расхлебывает. В противном случае этому красавцу придется любоваться металлическим фаршем, в который он превратится.

— Совершенно верно, — пробурчал Гэллегер вполголоса. — Побеседуем с Джо. Пэтси, плесните мне еще капельку и пошли к конструкторам. Посмотрю, что они вам наработали.

Девушка недоверчиво взглянула на него.

— Хорошо. Но не надейтесь обмануть меня.

— Да меня самого только что так обманули… Предали и продали со всеми потрохами. Тревожит меня этот проклятый Джо. Это же надо, опространствить меня в такую историю. Точно, мне «Коллинс». — Гэллегер со смаком, неторопливо осушил стакан.

Затем девушка провела его в конструкторское бюро. С помощью сканера — приспособления, исключающего любую помеху — он внимательно изучил многочисленные чертежи, в том числе и кальки, приложенные к патентам «Сонатона». Сомнений не оставалось: конструкторы Тонов предусмотрели буквально все, не оставив ни малейшей лазейки. Только принципиально новое решение проблемы…

Но ведь новые принципы под ногами не валяются. К тому же, они не спасут положения. Если бы даже «Вокс Вью» сумел заполучить абсолютно новый увеличитель, не имеющий ничего общего с «Магной», все равно остались бы пиратские киношки, которые особенно больно бьют по карману Броков. Все теперь решает фактор ЭМП, эффекта массового присутствия. Когда он вышел на сцену, проблема перестала быть чисто теоретической. В нее включились уравнения с человеческими неизвестными.

Гэллегер бережно убрал эти соображения в один из маленьких ящичков своего мозга, чтобы извлечь, когда это потребуется. Но пока в конце тоннеля даже искорки не брезжило. Какая-то мысль надоедливо буравила его мозг.

Какая именно? Контракт с «Сонатоном».

— Я хотел бы повидаться с Тонами, — обратился он к Пэтси Брок. — Как это сделать?

— Вот видеофон. Вызвать их?

Гэллегер отказался.

— Психологически неверно. Они всегда могут отключиться.

— Если это так важно, стоит поискать их в одном из ночных клубов. Попробую выяснить, в каком именно.

Девушка стремительно удалилась, а на ее месте возникла Сильвия О’Киф.

— У меня нет предрассудков, — заявила актриса, — зато есть глаза и уши. Такие интересные вещи можно иногда узнать. Если вас интересуют Тоны, то они развлекаются в клубе «Кастл». И ловлю вас на слове — вы не забыли насчет коктейля?

— О’кей, — ответил Гэллегер. — Берите такси. Я быстренько предупрежу Пэт, что мы уезжаем.

— Вряд ли это ее порадует, — обронила Сильвия. — Жду вас у входа в ресторан минут через десять. Не опаздывайте.

Не найдя Пэтси Брок, Гэллегер оставил ей записку. Потом он заглянул в косметический салон, где нанес на свою физиономию тонкий слой прозрачного крема. Через две минуты он приложил к лицу специальную салфетку, и щетины как не бывало. Несколько облагородившийся таким образом, Гэллегер разыскал Сильвию и уселся с нею в аэротакси. Некоторое время они, удобно устроившись, потягивали сигареты и внимательно изучали друг друга.

— Ну-с… — прервал Гэллегер затянувшуюся паузу.

— Джимми Тон приглашал меня провести с ним сегодняшний вечер. Поэтому мне известно, где он находится.

— И что из этого следует?

— За последние несколько часов я задала больше вопросов, чем за целый год. Обычно посторонние не проникают так легко в святая святых «Вокс Вью». Поэтому я всем задавала один вопрос: «Кто такой Гэллегер?»

— Ну, и что же вам поведали?

— Ровно столько, чтобы я все поняла. Вы нужны Броку, верно? А для чего, понять нетрудно.

— Ну и что с того?

— Я такая киска, которая всегда падает на четыре лапки.

— Сильвия весьма эффектно пожала плечами. — «Вокс Вью» горит синим пламенем. Тоны держат кинжал у его глотки. И если…

— Если я не спасу Брока, хотите вы сказать?

— Совершенно верно. Я хочу знать, на какой стороне изгороди должны приземлиться мои лапки. Не посоветуете, на кого ставить?

— Почему это вы всегда хотите оказаться на стороне победителя? Неужто ты напрочь лишена идеалов, женщина? Неужели ты не дорожишь истиной? Тебе хоть что-нибудь известно о таких вещах, как порядочность и этика?

Сильвия одарила его лучезарной улыбкой и промурлыкала:

— А тебе?

— Ну, мне-то известно. Но дело в том, что я обычно бываю настолько пьян, что не в состоянии разбирать эти высокие материи. А вот подсознание у меня абсолютно беспринципное, и когда оно выходит на передний план, то в силу вступает единственный закон — логика.

Сильвия выкинула сигарету в окно такси.

— Дай мне хотя бы ниточку, чтобы выбрать нужную сторону изгороди.

— Победит истина, — менторским током объявил Гэллегер. — Она всегда выплывает, но иногда как утопленник — слишком поздно. В то же время, правда — штука непостоянная, следовательно, мы вернулись на круги своя. Ну ладно, детка. Только тебе одной. Хочешь быть на коне — держись поближе ко мне.

— А сам-то ты по какую сторону изгороди?

— Как тебе сказать, — грустно ответил изобретатель. — Сознанием я с Броком. Но мое подсознание совершенно непредсказуемо. Давай подождем чуток.

Сильвия удовольствия не выразила, но промолчала.

Аэротакси мягко спланировало на крышу небоскреба «Кастл». Клуб с тем же названием размещался в огромном зале, похожем на выдолбленную половинку тыквы. Столики были вмонтированы в прозрачные платформы, которые на специальных штативах могли вместе с клиентами подниматься или спускаться до любой высоты. Служебные минилифты помогали официантам развозить напитки. Такая конструкция зала не была вызвана необходимостью, просто ее необычность радовала глаз и возбуждала жажду. Только заядлые алкоголики падали иногда под столы, но для удобства этих немногих хозяева ресторана устроили специальную страховочную сетку.

Парочка Тонов — отец и сын — удобно устроилась под самым потолком с двумя эффектными девицами, Сильвия подтащила изобретателя к служебному лифту, и Гэллегер, закрыв глаза, взмыл к небесам не хуже заправского ангела. Все, что он до сих пор проглотил, разом взбунтовалось. Он качнулся вперед, схватился за плешивый череп Элии Тона и рухнул на стул рядом с телемагнатом. Его рука мгновенно отыскала рюмку Джимми Тона, и он одним глотком осушил ее.

— Что за черт!.. — ошеломленно проговорил Джимми.

— Это Гэллегер, — объяснил Тон-старший. — И Сильвия О’Киф. Какая приятная неожиданность! Побудьте с нами.

— Только на сегодняшний вечер, — игриво согласилась Сильвия.

Гэллегер, взбодренный чужой рюмкой, изучал мужскую часть честной компании. Младший был здоровенным загорелым парнем с подбородком супермена и высокомерной усмешкой. Старший являл собой помесь Нерона с аллигатором.

— Мы тут немножко развлекаемся, — сказал Джимми.

— Хорошо, что ты появилась, Сильвия. А как же твоя ночная работа?

— Гэллегер попросил отвезти его к вам. Не знаю уж, для чего.

Светлые глаза Элии стали совсем прозрачными.

— Ну, и для чего же?

— Я слышал, будто мы с вами заключили какой-то контракт, — сказал Гэллегер.

— Вас не обманули. Посмотрите, вот фотокопия. Что еще?

— Секундочку… — Гэллегер бегло просмотрел бумагу. Его подпись была несомненной. Провалиться бы этому чертову роботу!

— Это подделка, — выговорил он наконец.

Джимми расхохотался.

— Понятненько. Хотите все переиграть. Вам не повезло, друг мой, отвертеться не удастся. Подписано при свидетелях.

— Вы, конечно, не поверите, — запинаясь начал Гэллегер, — если я скажу вам, что эта подпись подделана роботом…

— Ха-ха! — успел вставить Джимми.

— …который с помощью гипноза заставил вас принять себя за меня.

Элия провел ладонью по своей полированной лысине.

— Должен огорчить вас, но не поверим. Роботам это не под силу.

— Моему под силу.

— А вы докажите это. Докажите на суде. Если сможете, то… — Элия весело хрюкнул. — То, может быть, вам и удастся выиграть судебный процесс.

Гэллегер прищурился.

— Это мне не приходило в голову. Однако речь о другом. Правда ли, что вы предлагали мне сто тысяч долларов единовременно, плюс еженедельную ставку?

— Совершенно верно, дурашка! — развеселился Джимми. — Но вы гордо заявили, что вас вполне устроят двенадцать тысяч. И сразу же получили их. Ладно, подсластим вам пилюлю: мы согласны выплачивать вам премию за каждое изобретение, которое нас заинтересует.

Гэллегер поднялся.

— Эти морды отвратительны даже моему меркантильному подсознанию, — информировал он Сильвию. — Покинем их.

— Я, пожалуй, задержусь ненадолго.

— Не забывайте об изгороди, — загадочно напомнил он. — Конечно, вольному воля… А я удаляюсь.

Элия напомнил:

— К вашему сведению, Гэллегер, — вы наш служащий.

Не дай бог, мы узнаем, что вы сделали для Брока хоть самую малость. Вы и ахнуть не успеете, как получите повестку в суд.

— Да неужто?

Тоны оставили эту реплику без ответа. Изобретатель вскочил в лифт и нажал кнопку нижнего этажа.

Теперь оставалось разобраться с одним. А именно, с Джо.

Через пятнадцать минут Гэллегер уже был в своей лаборатории. Там были включены все лампы; под аккомпанемент собак всех соседних кварталов Джо, — конечно же, перед зеркалом — беззвучно тянул свои арии.

— Пришло время опробовать на тебе кувалду, — обрадовал его Гэллегер. — Молилась ли ты на ночь, незаконнорожденная куча жестянок? Да простит меня Господь, но я готов к террористическому акту.

— Ну и давай, ну и круши, — заскрипел Джо. — Убедишься, что во мне нет страха. Ты просто не можешь смириться с моею красой.

— Ты, значит, мнишь себя красавцем?

— Тебе никогда полностью не постичь ее — у тебя же всего шесть чувств.

— Ты хочешь сказать, пять?

— Шесть. А у меня куда больше. Потому-то моя красота целиком понятна только мне одному. Но и того, что дано тебе видеть и слышать, вполне хватает, чтобы полностью признать мою неповторимость.

— Да и голос твой хуже несмазанной телеги, — уколол красавца Гэллегер.

— Твой слух несовершенен. А мои уши чувствительны уникально. Тебе недоступен весь диапазон моего божественного голоса. А сейчас я хочу тишины. Твоя болтовня тяготит меня, мешает наслаждаться видом моих шестеренок.

— Потешься, потешься, пока есть время. А я иду искать кувалду.

— Ну и давай, ну и круши, — повторил Джо. — Мне все равно.

Гэллегер в изнеможении рухнул на кушетку и уперся взглядом в прозрачную спину Джо.

— Ну и натворил же ты дел. Какого черта ты заключил контракт с «Сонатоном»?

— Я же тебе объяснял: чтобы мне больше не докучал Кенникотт.

— Ах ты, наглый, пустоголовый… тьфу! По твоей милости я попал в адскую переделку. Тоны могут вынудить меня выполнять все пункты контракта буквально, пока я не смогу доказать, что ты подписал его за меня. Ну ладно, у тебя есть шанс исправить это. Отправишься со мною в суд и продемонстрируешь свои гипнотические таланты или как они там у тебя называются. Убедишь судью, что можешь представляться мною, и что при встрече с Тонами так и сделал.

— И не надейся, — огорошил его робот. — С чего бы это?

— Ты же сам заварил эту кашу! — заорал Гэллегер. — Теперь сам ее и расхлебывай.

— Чего ради?

— «Чего ради»? Да хотя бы потому, что… ну… из соображений элементарной порядочности.

— Нельзя подходить к нам, роботам, с человеческими мерками, — парировал Джо. — Что мне ваша этика? Зачем мне тратить время, которое я могу использовать для подробного изучения собственной красоты. Лучше застыну перед зеркалом на вечные времена…

— Вечных времен у тебя не будет! — взорвался Гэллегер.

— Скоро от тебя ни одной целой молекулы не останется.

— Как хочешь. Меня это не трогает.

— Так уж и не трогает?

— Ох уж этот ваш инстинкт самосохранения, — робот явно издевался. — Правда, вам, очевидно, без него не обойтись. Столь безобразные создания давно уничтожили бы друг друга из одного только отвращения к собственному уродству. Если человечество еще существует, то только благодаря этому страховому полису — инстинкту самосохранения.

— А если я лишу тебя зеркала? — спросил Гэллегер, сам не веря в действенность своей угрозы.

Ответом стали вытаращенные до упора глаза на кронштейнах.

— Я могу обойтись и без зеркала. Не говоря уж о том, что я могу представить себя локторально.

— Давай без подробностей. Остаток жизни я хотел бы провести подальше от дурдома. Послушай-ка, зануда, ведь робот обязан трудиться, делать что-то полезное.

— А я разве не делаю? Что может быть полезнее красоты?

Гэллегер, крепко зажмурившись, попытался собрать воедино разбегающиеся мысли.

— Вникни: допустим, я разработал для Брока принципиально новый тип увеличительного экрана. Но ведь из-за твоего дурацкого контракта его все равно приберут к рукам Тоны. Если я не разделаюсь с контрактом, то любая моя работа становится бессмысленной.

— Гляди! — вскричал Джо в приливе восторга. — Крутятся! Какое совершенство! — И он замер, любуясь своими противно жужжащими потрохами.

Гэллегер побледнел от бессильной ярости.

— Чтоб тебе провалиться! — выругался он. — Ну ладно, я еще пообломаю тебе рога. Пойду спать. — Он поднялся и злорадно выключил свет.

— Бесполезно, — сказал робот. — Я прекрасно вижу во тьме.

Гэллегер изо всех сил хлобыстнул дверью. В полном мраке Джо беззвучно пел себе хвалебные гимны.

Одна из стен в кухне Гэллегера была занята большим холодильником. Среди разнообразных напитков, заполнявших его, главное место занимали жестянки с импортным пивом, прием которого обозначал прелюдию к очередному запою. Утром Гэллегер, не отдохнувший и неудовлетворенный, борясь с собою, поднес ко рту томатный сок, с отвращением сделал глоток и сразу же запил его внушительной порцией виски. Учитывая, что сногсшибательный запой длился уже неделю, Гэллегер не притрагивался к пиву, сохраняя традиционную для него систему потребления спиртного — от простого к сложному. Пищевой автомат швырнул ему герметически упакованный завтрак, и он нехотя ткнул вилкой в плохо прожаренный бифштекс.

— Итак…

Гэллегер считал, что остается одно — судебное разбирательство. Психология роботов была для него темным лесом. Однако способности Джо могли ошарашить любого судью. Конечно, по закону роботы не признавались свидетелями… и все-таки, если доказать, что Джо — механизм, способный гипнотизировать, суд может признать контракт с Тонами недействительным и расторгнуть его.

Чтобы не терять ни минуты, Гэллегер взялся за видеофон. Харрисон Брок еще не растерял своего влияния и связей, и потому предварительное слушание дела удалось назначить на этот же день. Однако чем все закончится, ведали лишь Господь да робот.

Последние часы перед судом Гэллегер провел в мучительных, но безрезультатных размышлениях. Он так и не мог решить, какой ключик подобрать к роботу. Если бы он знал, для чего изготовил Джо… но он никак не мог вспомнить. И однако…

В полдень он явился в лабораторию.

— Собирайся, умник, — бросил он, — мы едем в суд. Немедленно.

— И не подумаю.

— Отлично. — Гэллегер распахнул дверь и жестом пригласил двух здоровых парней с носилками, — Берите его, мальчики!

В общем-то, он блефовал. Способности Джо оставались загадкой, пределы возможностей — тоже. К счастью, робот был не так уж велик. Он сопротивлялся, возражал и даже скрипел, но его все-таки упаковали в смирительную рубашку и без труда положили на носилки.

— Перестаньте! По какому праву! Что вы себе позволяете?! Пустите меня, говорю вам! Пустите!!

— Вперед! — скомандовал Гэллегер.

Джо боролся мужественно, но его вытащили на улицу и сунули в воздушную карету скорой помощи. Там он сразу притих и только тупо смотрел в потолок. Гэллегер опустился на сиденье рядом со своим строптивым детищем. Машина мягко оторвалась от земли.

— Ну, что будем делать?

— Мне уже все равно, — ответствовал Джо. — Ты меня страшно разочаровал. Не знаю, почему я вас всех не загипнотизировал. Между прочим, это и сейчас не поздно. Или, может быть, для вас предпочтительнее бегать по кругу и тявкать по-собачьи?

Гэллегера передернуло.

— Не советую.

— Можешь не беспокоиться. Я не опущусь столь низко.

Буду гордо лежать, любуясь собой. Ты же знаешь, что зеркало мне не нужно. Свою красу я могу опространствить и без него.

— Джо, — сказал Гэллегер. — Нас везут в суд, в большой зал. Там будет множество людей, и все они будут тобою любоваться. Представляешь себе, каким будет их восхищение, если ты продемонстрируешь свои гипнотические способности? Помнишь, как ты загипнотизировал Тонов?

— Меня не волнует число людей, которые в восторге от меня, — ответствовал робот. — Если они просто увидят меня, и то им сказочно повезло. Я буду рад за них. А пока помолчи. Разрешаю тебе тихо любоваться моими шестеренками.

Гэллегер любовался шестеренками своего мучителя, и глаза его горели от ярости. Он не мог успокоиться даже тогда, когда карета приблизилась к зданию суда. Парни — под наблюдением изобретателя — внесли робота в помещение и осторожно взгромоздили на стол. После короткого совещания робот был признан «вещественным доказательством № 1».

Зал суда был переполнен. Основные персонажи тоже были на месте; парочка Тонов держалась с самоуверенностью, близкой к нахальству, зато семейство Броков было явно взволновано. Водоразделом между этими двумя группировками стала предусмотрительная, как обычно, мисс Сильвия О’Киф. Председатель суда Хэнсон слыл педантом, но, по убеждению Гэллегера, был порядочным человеком. Это уже обещало кое-что.

Судья посмотрел на Гэллегера.

— Думаю, обойдемся без формальностей. Я изучил вашу краткую пояснительную записку по данному вопросу. Речь идет о том, заключали ли вы определенный контракт с корпорацией «Сонатон Телевижн Эмьюзмент». Вы согласны с такой формулировкой?.

— Согласен, ваша честь.

— В таком случае дело будет слушаться без участия адвоката. Решение может быть обжаловано любой из сторон. В противном случае оно вступает в законную силу через десять дней после вынесения.

Эта новая форма упрощенного судебного разбирательства получила широкое распространение: она экономила время обеих сторон, свидетелей и экспертов, да и нервы тоже. Тем более, что после ряда скандальных процессов последних лет репутация адвокатов оказалась изрядно подмоченной. Прибегать к их услугам считалось теперь правилом дурного тона.

Судья Хэнсон начал с опроса Тонов, после чего пригласил на свидетельское место Харрисона Брока. Владелец «Вокс Вью» нервничал, но отвечал уверенно.

— Восемь дней назад вы заключили договор с заявителем?

— Да. Мистер Гэллегер взял на себя обязательство выполнить для меня определенную работу.

— Вы можете представить контракт?

— Нет. Договоренность была устной.

Хэнсон задумчиво взглянул на изобретателя.

— Заявитель в тот момент был пьян? Насколько мне известно, такое состояние для него не редкость.

Брок поколебался.

— Тест на алкоголь я не проводил. Не могу дать объективный ответ.

— Употреблял ли он в вашем присутствии спиртные напитки?

— Я не знаю, можно ли считать их спиртными…

— Если их употреблял мистер Гэллегер, то не только можно, но и нужно. Специальных доказательств не требуется. Могу это утверждать, поскольку однажды приглашал данного джентльмена в суд в качестве эксперта… Итак, доказательств того, что вы заключили с мистером Гэллегером контракт, вы представить не можете. У ответчика же, корпорации «Сонатон», такие доказательства наличествуют. Подпись заявителя признана подлинной.

Хэнсон жестом отпустил Брока со свидетельского места.

— Перейдем к вам, мистер Гэллегер. Сюда, пожалуйста. Оспариваемый вами контракт был подписан вчера около восьми вечера. Вы полностью отрицаете свою причастность, заявляя, что вещественное доказательство номер один, использовав свои гипнотические способности, представилось вами и подделало вашу подпись. Все эксперты, привлеченные по этому делу, единодушны во мнении, что ни один робот не способен на такое.

— Мой робот построен по новым принципам.

— Допустим. В таком случае попрошу, чтобы ваш робот загипнотизировал меня так, чтобы я поверил, что он — это вы, или любое третье лицо. Пусть подойдет сюда и примет любой облик, который пожелает.

— Попробую, — пробормотал Гэллегер и сошел со свидетельского места. Он приблизился к столу, на котором покоился Джо в смирительной рубашке — и в душе пожалел, что давно разучился молиться.

— Джо!

— Да.

— Ты слышишь меня?

— Да.

— Можешь загипнотизировать судью?

— Отстань, — ответствовал Джо. — Мне не до того, я всматриваюсь в себя.

Гэллегер вытер ладонью вспотевший лоб.

— Ну, пойми же. У меня очень скромная просьба. Единственное, что ты должен сделать, это…

Джо спрятал свои глаза и слабым голосом произнес:

— Я не слышу твоих слов. Я пространствлю.

Минут через десять судья Хэнсон не выдержал:

— Суд ждет, мистер Гэллегер.

— Ваша честь, я взываю к вашему терпению. Потребуется некоторое время, чтобы уговорить этого тупоголового Нарцисса выполнить ваше требование. Рано или поздно я заставлю его…

— У нас здесь справедливый и беспристрастный суд, — произнес Хэнсон. — В любое время, когда вы сможете представить свидетельства того, что вещественное доказательство номер один способно гипнотизировать, я вернусь к слушанию этого дела. До того времени контракт сохраняет силу. Ваш наниматель — «Сонатон», а не «Вокс Вью». Заседание суда объявляется закрытым.

Судья удалился. Тоны кололи оппонентов язвительными взглядами. Они покинули зал вместе с красавицей О’Киф, которая наконец выбрала для себя сторону изгороди. Гэллегер взглянул на Пэтси Брок и грустно развел руками.

— Что тут поделаешь?.. — виновато сказал он.

Девушка попыталась улыбнуться.

— Вас не упрекнешь. Вы, вроде бы, очень старались… Что ж, забудем. Возможно, что вы все равно не смогли бы найти удачное решение.

Подошел Брок. Ноги у него подгибались, лоб был в испарине.

— Даже не знаю, что и сказать. Сейчас сообщили, что в Нью-Йорке открылись еще шесть контрабандных театров. Сумасшествие какое-то!

— Может, мне обвенчаться с Джимми? — подпустила шпильку Пэтси.

— Черт бы его побрал! Только в том случае, если на свадьбе ты поднесешь ему цианистого калия. Все равно этим гадам меня не одолеть! Я найду какой-нибудь выход.

— Если уж Гэллегер не нашел, то тебе вряд ли удастся, — усомнилась девушка. — Чем же займемся теперь?

— Поеду-ка я к себе, — решил Гэллегер. — In vino veritas[9], как говорили древние. Когда началась эта заваруха, я был под мухой. Может быть, если я снова пройду этот путь от начала до конца, истина снова явится мне. Если же нет, завещаю вам мой труп. Можете продать его за любую цену.

— Договорились, — кивнула Пэтси, уводя своего родителя.

Гэллегер приказал погрузить робота в карету скорой помощи и углубился в невеселые размышления.

Час спустя Гэллегер снова валялся на заветной кушетке и увлеченно играл на своем алкогольном органе, одновременно бросая суровые взгляды на Джо; тот же тянул перед зеркалом свои скрипучие гимны.

Гэллегер не знал, выдержит ли его организм такое испытание алкоголем, но решил не отступать до тех пор, пока не найдет решение или пока не рухнет бесчувственным трупом.

Ответ скрывался в подсознании. Начать с того, для чего же он сотворил робота. Уж, наверное, не для иллюстрирования нарциссизма! Была какая-то другая причина, простая и убедительная, но как отыскать ее в алкогольных джунглях?

Назовем ее «фактором икс». Владея им, начинаешь управлять Джо. «Икс» — это рычаг управления, которому Джо не может не подчиняться. До настоящего времени робот ни разу не делал того, для чего предназначался, и это вызвало у него манию величия; если же занять его работой, он должен прийти в норму. Снова все упирается в «фактор икс».

Прекрасно! Гэллегер подкрепился глотком бурбона. Уф!

Суета сует и всяческая суета. А как же найти этот самый икс? Дедукцией? Индукцией? Искать в осмосе? А может, в ванне с шампанским?.. Гэллегер старался сосредоточиться, но мысли разбегались со скоростью галактик. Еще раз вернуться в тот вечер, на неделю назад…

Он пил пиво. Пришел Брок. Потом ушел. Он принялся делать робота… Это ясно. Пиво действует на организм не так, как крепкое спиртное. Может быть, он не тем себя стимулирует? Следует проверить. Гэллегер поднялся, принял тиамин, чтобы вернуться в норму, достал из кухонного холодильника целую кучу жестяных пивных банок и поставил их столбиком в маленький холодильник под окном, рядом с кушеткой. Он воздел консервный нож, и через секунду брызги пива взлетели к потолку.

Итак, «фактор икс». Джо-то известно, чему он равен. Но робот никогда не откроет этого. Вот он стоит, насквозь прозрачный, и любуется своими жестяными потрохами.

— Джо!

— Не отвлекай меня. Я размышляю о прекрасном.

— Но ты же вовсе не прекрасен.

— Нет, прекрасен. Как можно не восхищаться моим удивительным тарзилом?

— А это что еще такое?

— Ну, конечно, — с жалостью вспомнил робот. — Ты не в состоянии его ощутить, не правда ли? Как мне жаль тебя! Между прочим, я вмонтировал тарзил сам, уже после того, как ты собрал меня. Он необыкновенно прекрасен.

— Ах, вот как…

Пустые банки множились. Сейчас только где-то в Европе осталась единственная фирма, которая упорно продолжала торговать пивом в жестяных банках, а не в пластиколбах. Гэллегер не признавал новшества, считая, что жестянки придают напитку неповторимый вкус. Но он отвлекся от Джо. Робот знает свое назначение. А может, и не знает? Сам Гэллегер не знает, зато его подсознание…

Минуточку! Значит, подсознание…

А у Джо есть подсознание? Если есть мозг, то…

Гэллегер принялся фантазировать. Вот если бы можно было воздействовать на Джо детектором лжи… Или ввести, например, пентонал. Ерунда. Но как же добраться до подсознания робота?

А если гипнозом?

Но с Джо такой номер не пройдет. Он просто не позволит себя гипнотизировать.

Если только…

Самогипноз?!

Гэллегер срочно поднял уровень пива в себе. С напитком к нему возвращалось, как ни странно, трезвость мышления. Способен ли Джо к предвидению? Нет. Его безошибочные пророчества имеют своим фундаментом безжалостную логику и законы вероятности. А его уязвимое место — безграничное самолюбование и самомнение.

Выйдет — не выйдет, чем черт не шутит. Риск — дело благородное! Попробуем.

Гэллегер приступил к осаде.

— Я вовсе не считаю тебя красавцем, Джо.

— Что мне твое мнение? Я несомненно красив, и я это знаю. Прочие меня не интересуют.

— Что ж… Согласен, чувств у меня меньше, чем у тебя. У тебя весьма богатые способности. Но теперь я изучаю тебя под другим углом зрения. Я напился и разбудил свое подсознание. Теперь я оцениваю тебя и сознанием, и подсознанием. Ты меня понимаешь?

— Рад за тебя, — ответствовал Джо.

Гэллегер прикрыл глаза.

— Ты видишь себя глубже, чем все остальные, но все-таки не до конца. Правильно?

— Почему же? Каков я есть, таким себя я и вижу.

— А ты уверен, что способен полностью понять и всесторонне оценить себя?

— А почему бы и нет? — насторожился робот. — Почему я должен сомневаться в этом?

— Твои выводы диктуются твоим сознанием. А ведь у подсознания, уверяю тебя, могут быть совсем иные ощущения. Я по себе знаю, что под гипнозом или под газом, или в любом другом случае, когда подсознание во мне побеждает, ко мне приходит совершенно новое и необычное восприятие окружающего.

— Любопытно, — Джо задумчиво глядел на свое отражение. — Очень любопытно…

— Жаль, что ты не можешь напиться, как я.

От волнения голос Джо стал еще более скрипучим, чем обычно.

— Подсознание… Мне не приходило в голову оценивать свое совершенство с такой позиции. Может быть, я и в самом деле сам обделяю себя.

— Пустой разговор, — с нарочитым безразличием обронил Гэллегер. — Все равно ты не сможешь освободить свое подсознание.

— Освобожу, — убежденно заявил робот. — Я же могу сам себя загипнотизировать.

Гэллегер затаил дыхание.

— Правда? И ты веришь, что гипноз подействует?

— Несомненно. Не буду откладывать. Хочу скорее найти те великие совершенства, которые я сам от себя преступно скрываю. Во славу… Начинаю.

Джо выдвинул свои глаза на шарнирах и направил их друг на друга, погрузившись в самосозерцание. В лаборатории повисла тишина.

Наконец Гэллегер нарушил молчание.

— Джо!

Никакой реакции.

— Джо!

Снова тишина, нарушаемая лишь далеким собачьим лаем.

— Говори так, чтобы я слышал тебя.

— Хорошо, — отозвался робот своим обычным скрипучим голосом, но звучал он, словно из потустороннего мира.

— Ты загипнотизировал себя?

— Да!

— Ты красив?

— Я так прекрасен, что даже не мог себе вообразить.

Гэллегер поостерегся спорить.

— Подсознание овладело тобою?

— Да.

— Зачем я тебя изготовил?

Молчание. Гэллегер облился холодным потом, но настойчиво повторил вопрос:

— Джо! Ты обязан сказать. В тебе превалирует подсознание — вспомни, это твои собственные слова. Итак, с какой целью я тебя сделал?

Гробовая тишина.

— Ну-ка, вспомни. Начнем с того момента, когда я начал тебя создавать. Как обстояло дело?

— Ты пил пиво, — через силу выговорил робот. — Консервный нож плохо справлялся с жестянкой. Ты решил сделать другой, лучшего качества и большего размера. Так вот, это я и есть.

Изобретатель едва не грянулся с кушетки.

— Как?!!

Джо подошел к холодильнику, достал банку пива и вскрыл с нечеловеческим изяществом. Ни одна капля не пролилась. Джо был королем среди консервных ножей.

— Вот что может случиться, если играть с наукой в прятки, — задумчиво произнес творец лучшего в мире консервного ножа. — Создать суперробота только для…

Он не успел закончить, потому что Джо встрепенулся и пришел в себя.

— Что происходит? — растерянно спросил он.

Глаза Гэллегера воссияли дьявольским огнем.

— Ну-ка, открой мне банку! — рявкнул он.

С мучительной неохотой робот выполнил приказ.

— Так. Значит, вы вспомнили. Теперь я должен подчиняться.

— Вот теперь ты совершенно прав. Я нашел то, что искал — главный рычаг управления. Теперь ты никуда не денешься, красавчик. Будешь за милую душу выполнять то, для чего был создан.

— Никуда не денешься, — мужественно признал Джо. — Но в свободное время никто не в силах помешать мне наслаждаться созерцанием моего облика.

Гэллегер решил поставить точку над «и».

— Слушай, ты, открывалка протяженносложенная! Если я снова отведу тебя в суд, ты загипнотизируешь судью Хэнсона? Если я прикажу, ты сделаешь это, верно?

— Сделаю. Теперь я лишен свободы выбора. Согласно моей программе я обязан подчиняться вам. До тех пор, пока я не получил от вас кодовой команды, — открыть пивную банку — я был свободен в своих действиях. Но вы нашли код, и теперь мне остается только беспрекословное подчинение.

— Отлично, — облегченно вздохнул Гэллегер. — Теперь я, хвала Всевышнему, хоть с ума не сойду. Во всяком случае, с этими Тонами разделаюсь. И нужно как-то выручать Брока.

— Но вы же нашли решение, — ошарашил его Джо.

— Что ты сказал?!

— Решение заложено во мне. После встречи с Броком вы нашли выход и воплотили его в моей конструкции. Возможно, сработало ваше подсознание.

Гэллегер хлебнул пива.

— Ну, а поконкретнее? В чем соль?

— Инфразвуковой сигнал, — объяснил робот. — Вы заложили в меня умение посылать инфразвуковой сигнал определенного уровня, который Брок должен транслировать в своих программах через неравномерные отрезки времени…

Инфразвук нельзя услышать. Но нельзя не ощутить. Сперва появляется слабая непонятная тревога, затем она усиливается и наконец перерастает в панику. Продолжается это недолго, но вкупе с ЭМП — эффектом массового присутствия — приводит к фатальным последствиям.

Владельцы домашних телевизоров «Вокс Вью» не ощутили ничего необычного. Выручала акустика. Ну, замяукала кошка, забеспокоилась собака. Люди, сидящие у своих телевизоров, не придавали этому большого значения. Ничего странного — усиление было минимальным.

Совсем иное — гнилые киношки, где нелегальные телевизоры «Вокс Вью» обслуживались усилителями «Магна»…

Сперва возникало малозаметное беспокойство. Но оно нарастало. Люди бросались к выходу. Они чего-то боялись, хотя, сами не знали, чего именно. Чувствовали лишь, что самое время сматываться.

Когда во время одной из трансляций «Вокс Вью» впервые применила инфразвуковой сигнал, во всех контрабандных театрах «Сонатона» начались беспорядки. Посетители покидали кинозалы толпами, сшибая друг друга. Только Гэллегер, Брок, его дочка да двое техников знали, что причина — инфразвук такой тональности, которая больно бьет по Тонам и их нелегальному бизнесу.

Через час инфрасигнал повторился. Снова возникла паника, и снова опустели залы гнилых киношек.

Уже через несколько недель никакая сила не могла загнать человека в контрабандный театр. То ли дело у себя дома. Контрабандные театры пустовали, зато число желающих обзавестись телевизорами «Вокс Вью» резко возросло. Инфразвуковая атака принесла и второй, незапланированный результат: другой конец дубинки ударил и по легальным театрам «Сонатона». Произошло это самым простым образом. Никто не мог объяснить причину паники, которая охватывала посетителей контрабандных театров. Среди других причин наиболее правдоподобными считались клаустрофобия[10] и массовое скопление людей.

В один прекрасный день некая Джейн Уилсон, дамочка вполне заурядная, посетила контрабандный театр. Когда последовал инфразвуковой сигнал, она в страхе бежала, как и остальные зрители, но при этом ее больно толкнули.

Вечер следующего дня Джейн решила провести в блестящем «Сонатон Бижу».

В самый разгар драматического представления она вдруг ощутила себя ничтожной пылинкой в окружении огромного скопления чуждых и враждебных людей. В страхе она подняла глаза к небу, и ей показалось, будто потолок падает на нее. Джейн ощутила мучительную, неодолимую потребность немедленно бежать отсюда. Она неистово завизжала, тем самым как бы подтолкнув тех из зрителей, которые уже испытали на себе действие инфразвукового сигнала.

К счастью, паника не привела к человеческим жертвам: законы о противопожарных мерах соблюдались неукоснительно, и двери театра, достаточно широкие, распахнулись все разом. Жертв не было, но как-то неожиданно все поняли, что у людей возник новый условный рефлекс — неприятие зрелищ вкупе с большим скоплением зрителей. Элементарная психологическая ассоциация…

Через четыре месяца о контрабандных театрах уже никто не вспоминал, а супертеатры «Сонатона» были закрыты по причине отсутствия зрителей. Элия и Джимми Тоны вошли в глубокое пике. Зато довольны были все, кто был связан с «Вокс Вью».

Все, кроме Гэллегера. Получив у Брока сногсшибательную сумму, он сразу же послал в Европу телефонный заказ на огромное количество пива в жестяных банках. Сейчас он валялся на своей кушетке в глубокой ипохондрии и дегустировал виски с едва заметной добавкой содовой.

Джо, как обычно, любовался движением своих механизмов.

— Джо!.. — позвал его Гэллегер слабым голосом.

— Слушаю. К вашим услугам. Что-нибудь угодно?

— К сожалению, ничего. В том-то и беда.

Гэллегер разыскал в кармане смятую телеграмму и перечитал ее. Телеграмма извещала, что пивоваренная промышленность Европы отныне пойдет в ногу со Штатами. Теперь пиво будет распространяться в стандартных и принятых во всем цивилизованном мире пластиколбах. Прощайте, жестянки!

Наступил век пластика. Даже для пива.

Для чего же теперь годен робот, созданный для откупоривания жестянок?

С глубоким вздохом Гэллегер приготовил себе очередную порцию, в которой наличие содовой носило чисто символический характер. Джо продолжал ломаться перед зеркалом.

Неожиданно он выкатил глаза, уставил их друг в друга и приступил к самогипнозу. Высвободив подсознание, он с новых позиций мог обозревать свои неисчислимые личные достоинства.

Гэллегер вздохнул еще печальнее.

В соседних кварталах завыли собаки. Ну и черт с ними.

Он выпил и заметно приободрился.

Через некоторое время, размышлял он, я запою «Фрэнки и Джонни». А почему бы на пару с Джо не образовать дуэт, какой еще не являлся миру — баритон вкупе с неслышимым инфразвуковым или ультразвуковым сопровождением. Это будет воистину неслыханная гармония.

Через несколько минут Гэллегер и его отставной консервный нож пели дуэтом. Под громкий собачий аккомпанемент.

Ex machina

— Идею мне подсказала бутылка с надписью «Выпей меня», — неуверенно произнес Гэллегер. — В технике я ничего не смыслю, разве что когда напьюсь. Не могу отличить электрона от электрода, знаю только, что один из них невидим. То есть, иногда отличаю, но бывает, путаю. Семантика — вот моя главная слабина.

— Твоя главная слабина — пьянство, — откликнулся прозрачный робот, со скрипом закидывая ногу на ногу. Гэллегер скривился.

— Ничего подобного. Когда я пью, голова у меня работает нормально, и только протрезвев, я начинаю делать глупости. У меня техническое похмелье. Настроение в жидком виде вытекает у меня через глаза. Верно я говорю?

— Нет, — ответил робот, которого звали Джо. — Ты просто разнюнился и ничего больше. Ты включил меня только для того, чтобы было кому поплакаться в жилетку? Я сейчас занят.

— Занят? Чем же?

— Анализом философии. Вы, люди, уродливые создания, но идеи у вас бывают превосходные. Ясная логика чистой философии была для меня настоящим откровением.

Гэллегер буркнул что-то о вредном излучении, похожем на алмаз, и продолжал плакаться, потом вспомнил бутылку с надписью «Выпей меня», а та в свою очередь напомнила ему об алкогольном органе, стоящем возле дивана. Гэллегер, пошатываясь, побрел через лабораторию, огибая пузатые предметы, которые могли бы быть генераторами — «Чудовищем» и «Тарахтелкой» — не будь их три штуки. Эта мысль мгновение поплескалась в его мозгу. Кстати, один из генераторов все время на него таращился. Гэллегер отвернулся, упал на диван и принялся манипулировать ручками. Несмотря на все старания, в его пересохшее горло не вытекло из трубки ни единой капли алкоголя, он вынул изо рта мундштук и приказал Джо принести пиво.

Стакан был полон до краев, когда он подносил его к губам, но опустел прежде, чем он успел сделать хотя бы глоток.

— Очень странно, — сказал Гэллегер. — Я не готов к роли Тантала.

— Кто-то выпивает твое пиво, — объяснил Джо. — А теперь оставь меня в покое. Мне пришло в голову, что если я овладею основами философии, то смогу еще полнее оценить свою красоту.

— Несомненно, — ответил Гэллегер. — Пшел прочь от зеркала. А кто выпил мое пиво? Маленький зеленый чертик?

— Маленькая коричневая зверушка, — невразумительно объяснил Джо и вновь повернулся к зеркалу, не обращая внимания на разъяренного Гэллегера.

Бывали минуты, когда Гэллоуэй Гэллегер мечтал связать Джо и уничтожить его, облив соляной кислотой. Но вместо этого он налил себе еще стакан пива. Впрочем, с тем же результатом.

В ярости вскочил он на ноги и налил себе содовой. Вероятно, маленькая коричневая зверушка любила этот напиток еще меньше, чем он сам: вода не исчезла. Уже не так мучимый жаждой, но по-прежнему ошеломленный Гэллегер обошел третий генератор со светло-голубыми глазами и угрюмо осмотрел инструменты, валявшиеся на лабораторном столе. Еще там стояли бутылки, полные подозрительных жидкостей, явно безалкогольных, но этикетки говорили ему либо мало, либо вообще ничего. Подсознание Гэллегера, освобожденное накануне алкоголем, пометило их, чтобы облегчить опознание, но поскольку Гэллегер Бис, хоть и был гениальным изобретателем, мыслил довольно странно, этикетки ничем не могли помочь. Одна из них сообщала: «Только кролики», другая спрашивала: «Почему бы и нет?», а третья извещала: «Рождественская ночь».

Кроме этого там громоздилась сложная конструкция из колесиков, шестеренок, трубок и лампочек, подключенная к сети.

— Cogito ergo sum[11], — тихо пробормотал Джо. — Если мне никто не мешает. Гмм…

— Что ты там болтал о маленькой коричневой зверушке? — поинтересовался Гэллегер. — Она и вправду существует или ты так бредишь?

— А что такое реальность? — спросил Джо, еще более запутывая ситуацию. — Я еще не пришел к удовлетворительному ответу на этот вопрос.

— Удовлетворительному ответу!? — взвился Гэллегер.

— Я просыпаюсь с жутким похмельем и не могу ничего выпить, а ты болтаешь о каких-то маленьких коричневых зверушках, которые пьют мое пойло. Да еще цитируешь устаревшие философские формулы! Дай мне только добраться до лома — вон он стоит в углу, — и сразу кончатся и твое мышление, и твое существование.

Джо сдался.

— Это очень маленькое существо, которое движется с огромной скоростью. Так быстро, что его просто не видно.

— Как же ты его заметил?

— Я его не замечал. Я его сенсировал, — объяснил Джо, наделенный неведомыми людям органами чувств.

— А где она сейчас?

— Минуту назад вышла.

— Ну что ж… — Гэллегер никак не мог найти подходящих слов. — Вчера вечером тут явно что-то произошло.

— Разумеется, — согласился Джо. — Но ты меня выключил, как только вошел тот гадкий человек с большими ушами.

— Ты слишком много болтал своим пластиковым языком… Какой еще человек?

— Гадкий. Ты сказал дедушке, чтобы он шел погулять, но никак не мог оторвать его от бутылки.

— Дедушка. Ага… А где он сейчас?

— Может, вернулся к себе в Мэйн, — предположил Джо.

— Он все время грозился уехать.

— Старик никогда не уезжает, пока не осушит весь погреб, — сказал Гэллегер.

Он включил аудиосистему и проверил все комнаты, но не получил ответа. Потом встал и начал поиски. Деда нигде не было.

Вернувшись в лабораторию и пытаясь не обращать внимания на третий генератор с большими голубыми глазами, Гэллегер вновь принялся разглядывать предметы на столе. Джо, все так же торчащий перед зеркалом, заявил, что верит в основополагающую философию интеллектуализма. Однако, добавил он, видя, что интеллект Гэллегера по-прежнему пребывает в состоянии невесомости, стоит включить магнитофон и послушать, что происходило здесь вчера вечером. Это была недурная мысль. Некоторое время назад, отлично зная, что трезвый Гэллегер не может вспомнить приключений Гэллегера пьяного даже под угрозой смертной казни, изобретатель установил в лаборатории видеокамеру, которая включалась сама, если того требовала обстановка. На каких принципах действовало это устройство, Гэллегер не смог бы объяснить. Каким-то чудесным образом оно проверяло содержание алкоголя в крови своего хозяина и начинало запись, когда тот достигал определенной кондиции. Сейчас аппарат был закрыт тканью. Придвинув поближе экран, Гэллегер начал просматривать события прошлого вечера и слушать запись разговоров.

Джо стоял в углу отключенный и, вероятно, размышлял. Дедушка — маленький сухой человечек с бурым лицом, похожий на щелкунчика — сидел на стуле, прижимая к себе бутылку. Гэллегер как раз вынимал изо рта мундштук алкогольного органа, закачав в себя достаточно много, чтобы включилась камера.

Средних лет худощавый мужчина с большими ушами, очень оживленный, подпрыгивал на краю дивана, не сводя глаз с хозяина.

— Вздор! — сказал дедушка писклявым голосом. — Когда я был молод, медведей убивали голыми руками. Все эти ваши современные идеи…

— Дедушка, — прервал его Гэллегер, — заткнись. Не настолько ты стар. А кроме того, ты известный враль.

— Помню, однажды в лесу на меня вышел медведь. Оружия у меня не было. И знаете, что я сделал? Сунул ему руку в пасть и…

— Твоя бутылка пуста, — заметил Гэллегер.

Последовала пауза, во время которой удивленный старик проверял, правда ли это. Оказалось, что нет.

— Мне горячо рекомендовали вас, — сказал мужчина с большими ушами. — Надеюсь, вы мне поможете. Мы с партнером оказались в трудном положении.

Гэллегер недовольно посмотрел на него.

— Так у вас есть партнер? И кто же он? И, кстати, сами-то кто такой?

Воцарилась мертвая тишина — мужчина с большими ушами пытался преодолеть замешательство. Дедушка опустил бутылку и сказал:

— Она не была пуста, но теперь опустела. Где следующая?

Человек с большими ушами произнес слабым голосом:

— Мистер Гэллегер, мы же обговорили…

— Знаю, — ответил Гэллегер. — Извините. Это все потому, что я ни черта не смыслю в технике, пока… э-э… меня не осенит. Тогда я делаюсь гением. Но страшно рассеянным. Я наверняка смогу решить вашу проблему, но, к сожалению, забыл, в чем она заключается. Вам лучше всего начать сначала. Кто вы такой и сколько мне уже заплатили?

— Меня зовут Джонас Хардинг, — ответил мужчина. — У меня с собой пятьдесят тысяч кредитов, но мы с вами еще не пришли к соглашению.

— Гоните бабки — и сразу договоримся, — заметил Гэллегер с плохо скрываемой жадностью. — Деньги мне нужны.

— Конечно, они тебе нужны, — вставил дедушка, не прекращая искать бутылку. — Твой счет пуст, в банке при виде тебя закрывают двери. Кстати, я бы выпил.

— Попробуй орган, — подсказал ему Гэллегер. — Итак, мистер Хардинг…

— Лучше бутылку. Не верю я этим твоим штучкам.

Мужчина, несмотря на свою заинтересованность, не скрывал растущего скептицизма.

— Что касается денег, — заметил он, — думаю, сначала нам нужно поговорить. Мне горячо рекомендовали вас, но, возможно, я пришел не вовремя и вы не в форме.

— Ничуть не бывало.

— Не понимаю, почему я должен давать вам деньги, пока мы не договорились, — осторожничал Хардинг. — Ведь вы даже не помните, кто я и что мне нужно.

Гэллегер вздохнул и сдался.

— Ну ладно. Тогда расскажите, кто вы и что вам нужно. То есть…

— Я уеду домой, — пригрозил дедушка. — Где бутылка?

Хардинг в отчаянии произнес:

— Мистер Гэллегер, все имеет свои границы. Я прихожу к вам, ваш робот сходу меня оскорбляет, а ваш дед поит меня самогоном. Вы меня почти отравили…

— Самогон я всосал с молоком матери, — буркнул дедушка. — Нынешняя молодежь пить не умеет.

— В таком случае перейдем к делу, — предложил Гэллегер.

— Мне уже лучше. Я только лягу на диван, и — можете начинать. — Он улегся, лениво потягивая джин из мундштука органа. Дед выругался. — Я вас слушаю. С самого начала.

Хардинг слабо вздохнул.

— Я совладелец фирмы «Надпочечники Лимитед». Мы предлагаем обслуживание в духе нашего времени. Как я уже говорил…

— Я все забыл, — буркнул Гэллегер. — Нужно было снять копию. Чем вы, собственно, занимаетесь?

— Пожалуйста, вот копия для вас. Мы занимаемся стимуляцией работы надпочечных желез. Сегодня человек живет спокойно и безопасно…

— Ха! — с горечью вставил Гэллегер.

— …благодаря различным удобствам и устройствам, развитию медицины и общей структуре общественной жизни. Так вот, надпочечная железа выполняет очень важную роль в организме нормального здорового человека. — Хардинг явно оседлал любимого конька. — Когда-то давно мы жили в пещерах и, когда из джунглей выходил тигр, наши надпочечные железы начинали работать, поставляя организму адреналин. Следовала вспышка активности, побуждающая либо к схватке, либо наоборот — к бегству, и именно этот временный приток в кровь адреналина регулировал весь химизм организма. Я уже не говорю о достоинствах психической природы. Человек — существо агрессивное. Постепенно этот инстинкт утрачивается, но его можно пробудить, искусственно стимулируя надпочечные железы.

— Может, выпьем? — с надеждой в голосе предложил дедушка. Из лекции Хардинга он не понял ни черта.

Хардинг доверительно наклонился вперед.

— Развлечения, — сказал он. — Вот в чем дело. Мы предлагаем людям приключение. Безопасное, возбуждающее, очаровательное приключение для пресыщенных современных мужчин и женщин. Это не тот суррогат, который предлагает телевидение; мы даем настоящее приключение. «Надпочечники Лимитед» обеспечивает суперприключение, гарантируя при этом как физическое, так и психическое здоровье. Вы должны были видеть наши рекламы: «Ты хандришь? Ты устал? Отправляйся на охоту и вернешься иным человеком — мир будет принадлежать тебе».

— На охоту?

— Организация охоты — самая популярная из наших услуг, — ответил Хардинг, вновь переходя на деловой тон.

— Впрочем, здесь нет ничего нового. Уже долгие годы бюро путешествий предлагают волнующую охоту на тигров в Мексике…

— В Мексике нет никаких тигров, — вставил дедушка.

— Я там бывал. Предупреждаю, если ты не найдешь мне бутылку, я сейчас же уеду в Мэйн.

Однако Гэллегера проблема захватила.

— Откровенно говоря, не понимаю, чем могу вам помочь. Я не могу поставлять вам тигров.

— Мексиканский тигр относился к семейству кошачьих. Кажется, его называют пумой. По всему миру у нас размещены заповедники — они влетают нам в копеечку — где и проходят охоты, заранее спланированные до мельчайших деталей. Опасность нужно свести до минимума, точнее, исключить совершенно. Однако должна существовать видимость опасности, в противном случае клиент не оценит приключения. Мы пытались так дрессировать животных, чтобы в последний момент они отступали, но, честно сказать, особых успехов не добились. С грустью должен признать, что таким образом мы потеряли нескольких клиентов. Деньги в дело вложены большие и их нужно возвращать, однако мы пришли к выводу, что нельзя использовать ни тигров, ни каких-то иных крупных хищников. Это просто опасно. Но какая-то видимость опасности, конечно, необходима. Проблема заключается в том, что мы постепенно опускаемся до уровня стрелкового клуба, а в стрельбе по тарелочкам опасности ни на грош.

— Если вы хотите получить настоящее удовольствие, поезжайте со мной в Мэйн, и я покажу вам настоящую охоту. В наших горах и сейчас водятся медведи.

— Я начинаю понимать, — сказал Гэллегер. — Но если говорить об элементе опасности… интересно! Собственно, что такое опасность?

— Опасность, это когда кто-то хочет до тебя добраться, — объяснил дедушка.

— Неизвестное или чуждое тоже опасно по той простой причине, что мы его не понимаем. Поэтому истории о призраках всегда пользовались успехом. Рычание в темноте пугает сильнее, чем сам тигр при дневном свете.

Хардинг кивнул.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, но есть еще одна закавыка. Зверь не должен быть легкой добычей — что за 114 удовольствие убивать кролика! И, разумеется, мы должны снабжать наших клиентов самым современным оружием.

— Почему?

— По соображениям безопасности. Проблема в том, что со всеми этими радарами и усилителями обоняния любой дурак сумеет выследить и подстрелить зверя. В этом нет никакого риска, разве что дело коснется тигра-людоеда, но такой риск великоват для наших клиентов.

— Ну, так чего же вы от меня хотите?

— Я и сам не знаю, — медленно произнес Хардинг. — Может, какое-то новое животное. Чтобы оно соответствовало требованиям «Надпочечников». Но я просто не знаю, что бы это могло быть, иначе не пришел бы к вам.

— Трудно создавать новых животных из ничего.

— А где же их взять?

— Об этом я и думаю. С других планет? Из иных потоков времени, иных вселенных? Были у меня когда-то забавные зверушки из марсианского будущего, но они бы тут не подошли.

— Значит, с других планет?

Гэллегер встал, подошел к лабораторному столу и начал соединять какие-то шестеренки и трубки.

— Есть у меня одна идея. Скрытые резервы человеческого мозга… Мои скрытые резервы начинают пробуждаться к жизни. Сейчас, сейчас… А может…

Под руками Гэллегера начало складываться какое-то новое устройство, однако изобретатель непрерывно думал о чем-то. Внезапно он выругался, бросил все и вновь прильнул к алкогольному органу. Дед попытался сделать то же самое, но поперхнувшись первым же глотком джина, пригрозил, что вернется домой, заберет с собой Хардинга и покажет тому настоящую охоту.

Гэллегер столкнул старика с дивана.

— Мистер Хардинг, — сказал он, — завтра все будет готово. Еще один штрих…

— Я много о вас слышал, мистер Гэллегер, — сказал Хардинг, вынимая пачку банкнот. — Вы умеете работать только под нажимом. Вам нужно чувствовать нож у горла, иначе вы ничего не сделаете. Ну как так? Пятьдесят тысяч кредитов. — Он посмотрел на часы. — Даю вам час. Если за это время вы не решите мою проблему, наш договор будет расторгнут.

Гэллегер вскочил с дивана как ошпаренный.

— Вы шутите. Что такое один час?

Хардинг упрямо повторил:

— Я человек серьезный, и знаю о вас достаточно, чтобы понять, какой вы породы. Я могу найти других специалистов, и вам это хорошо известно. Итак, даю вам час. Если нет, я ухожу и уношу с собой пятьдесят тысяч кредитов!

Гэллегер пожирал деньги глазами. Он наскоро глотнул спиртного, тихо выругался и вернулся к начатому агрегату. На этот раз он работал без остановок.

Через несколько минут с лабораторного стола прямо ему в глаза ударил луч света. Гэллегер с воплем отскочил.

— С вами все в порядке? — обеспокоенно поинтересовался Хардинг.

— Разумеется, — буркнул Гэллегер, отключая ток. — Кажется, я понял, в чем тут дело. Этот свет… о-о-о! Он быстро заморгал, потом подошел к алкогольному органу, глотнул и повернулся к Хардингу.

— Я начинаю понимать, что вам нужно. Но не знаю, сколько времени это займет. — Он скривился. — Дед, ты ковырялся в органе?

— Не знаю, я только нажал несколько клавиш.

— Так я и думал. Это вовсе не джин. Бр-р-р!

— А что, самогон? — заинтересовался старик и направился к органу, чтобы снова попробовать.

— Ничего подобного, — ответил Гэллегер, подползая на коленях к видеокамере. — А это что? Шпион? Мы тут знаем, что делать со шпионами, ты, мерзкий доносчик. — С этими словами он встал, схватил одеяло и накинул на агрегат.

Разумеется, экран тут же погас.

— Каждый раз я умудряюсь перехитрить самого себя, — заметил Гэллегер, выключая магнитофон. — Я взял на себя труд сделать это устройство, а потом заслонил его в тот момент, когда начались действительно интересные события. Теперь я знаю меньше, чем прежде, потому что увеличилось число неизвестных.

— Мир познаваем, — буркнул Джо.

— Любопытная концепция, — признался Гэллегер. — Но греки додумались до этого уже довольно давно. Думаю, если ты хорошенько поработаешь головой, то вскоре откроешь, что дважды два — четыре.

— Тихо, жалкий человек, — сказал Джо. — Сейчас я перехожу к абстракциям. Пойди открой дверь и оставь меня в покое.

— Дверь? А зачем? Ведь никто не звонил.

— Сейчас позвонят, — заверил его Джо. — О, слышишь?

— Гости с самого утра, — вздохнул Гэллегер. — Впрочем, может, это дед. — Он нажал кнопку, вгляделся в экран,  но так и не узнал типа с лошадиной челюстью и густыми бровями. — Входите, — пригласил он, — и следуйте за ведущей линией.

Он алчно метнулся к органу.

Человек с лошадиной челюстью вошел в комнату, а Гэллегер сказал:

— Быстро, а то за мной гонится маленькая коричневая зверушка, которая выпивает все спиртное. Есть и еще парочка проблем, но эта самая главная. Я умру, если не выпью, так что говорите, в чем дело, и уходите. Надеюсь, я не должен вам денег?

— Это как посмотреть, — ответил мужчина с сильным шотландским акцентом. — Меня зовут Мердок Маккензи, а вы, надо полагать, мистер Гэллегер. Доверия вы у меня не вызываете. Где мой партнер и пятьдесят тысяч кредитов, которые были при нем?

Гэллегер задумался.

— Ваш партнер? Может, вы имеете в виду Джонаса Хардинга?

— Именно его. Моего партнера по фирме «Надпочечники Лимитед».

— Я его и в глаза не видел…

Однако тут вмешался Джо:

— Это тот мерзкий тип с большими ушами. Ну и гадок же он был!

— Все сходится, — кивнул Маккензи. — Я заметил, что эта ваша жужжащая машинка использовала прошедшее время. Вы случайно не убили моего партнера и не избавились от его тела с помощью какого-нибудь вашего изобретения?

— Интересно, с чего вы это решили, — сказал Гэллегер.

— Может, у меня на лбу каинова печать? Или вы просто спятили?

Маккензи массировал свою лошадиную челюсть, одновременно разглядывая Гэллегера из-под густых бровей.

— Честно сказать, не велика потеря, — признался он.

— В делах от него толку нет, он слишком пунктуален. Но, отправляясь к вам вчера вечером, он взял с собой пятьдесят тысяч кредитов. К тому же остается вопрос насчет тела, ведь страховая сумма огромна. Между нами, мистер Гэллегер, я бы ничего не имел против, если бы вы убили моего незадачливого партнера и забрали себе эти пятьдесят тысяч. Более того, я, пожалуй, оставил бы вам из них, скажем… десять тысяч. Но с условием, что вы представите документальное доказательство смерти Джонаса, чтобы мои доверители были удовлетворены.

— Логика, — восхищенно заметил Джо. — Чудесная логика. Удивительно, как эта логика может исходить от такого непрозрачного чудовища.

— Я выглядел бы еще чудовищнее, если бы имел такую же прозрачную кожу, как ты, — ответил Маккензи. — Конечно, если анатомические атласы не врут. Однако, мы говорили о теле моего партнера.

— Невероятно! — со злостью сказал Гэллегер. — Ведь в этом случае вы становитесь соучастником преступления.

— Ага, значит, вы признаетесь?

— Ни в коем случае! Вы слишком самоуверенны, мистер Маккензи. Держу пари, что вы сами убили Хардинга, а теперь пытаетесь подставить меня. С чего вы решили, что он мертв?

— Согласен, это требует объяснения, — заметил Маккензи. — Джонас был человеком серьезным, ни разу не бывало, чтобы он не явился на встречу, что бы ни случилось. Вчера вечером и сегодня утром у него были назначены встречи, в том числе и со мной. Кроме того, отправляясь к вам, он имел при себе пятьдесят тысяч кредитов.

— Откуда вам известно, что он сюда дошел?

— Я подвез его, высадил у ваших дверей и видел, как он входил.

— Однако вы не видели, как он выходит, а он все-таки вышел, — сказал Гэллегер.

Маккензи, нисколько не смущенный, принялся загибать свои костлявые пальцы:

— Мистер Гэллегер, сегодня утром я просмотрел записи о вас, и результат, признаться, неутешительный. В прошлом вы были замешаны в какие-то темные дела и не раз обвинялись в различных преступлениях. Доказать ничего не удавалось, но я подозреваю, что вы просто очень хитры. Полиция наверняка согласилась бы со мной.

— И на этот раз они ничего не докажут. Хардинг скорее всего дома, в своей кровати.

— А вот и нет. А пятьдесят тысяч кредитов — это куча денег, не говоря уже о его страховке, она еще больше. Фирма окажется в неприятном положении, если Джонас не отыщется, и дело наверняка кончится судебным процессом, а это дорогое удовольствие.

— Но я не убивал вашего партнера! — закричал Гэллегер.

— Ага, — усмехнулся Маккензи. — А если я сумею доказать, что это сделали вы, выигрыш для меня будет огромный. Надеюсь, вы понимаете ситуацию, мистер Гэллегер. Не лучше ли признаться, сказать, что вы сделали с телом, и получить свои пятьдесят тысяч?

— Вы говорили о десяти.

— Вы, наверное, сошли с ума, — с нажимом сказал Маккензи. — Я ничего такого не говорил. По крайней мере, вы не сможете этого доказать.

— Может, выпьем и поговорим? Мне пришла в голову новая мысль.

— Отличная идея!

Гэллегер нашел два стакана и настроил алкогольный орган. Один стакан он протянул Маккензи, но мужчина покачал головой и взял себе второй.

— В этом может быть яд, — сказал он. — Ваше лицо не внушает доверия.

Гэллегер игнорировал его замечание. Он надеялся, что с двумя полными стаканами таинственная коричневая зверушка не справится, и попытался выпить виски залпом, но вновь испытал танталовы муки: на язык попала всего одна капля. Стакан был пуст. Опустив его, он посмотрел на Маккензи.

— Дешевый трюк, — сказал гость, ставя свой стакан на стол. — Я не напрашивался на даровую выпивку. Но как вы сделали, что виски исчезло?

Разочарованный Гэллегер буркнул:

— Я колдун, продал душу дьяволу. За два цента я могу сделать так, чтобы вы тоже исчезли.

Маккензи пожал плечами.

— Я не боюсь. Если бы вы могли, то давно бы так и сделали. Но что касается колдовства, я не настолько скептичен, особенно после того, как увидел это чудовище в углу.

— Он указал на третий генератор, который вовсе не был генератором.

— Вы хотите сказать, что тоже его видите?

— Я вижу больше, чем вы можете себе представить, мистер Гэллегер, — загадочно ответил Маккензи. — И вообще, я иду в полицию.

— Минуточку… Это вам ничего не даст.

— Разговор с вами даст мне еще меньше. Раз вы так упираетесь, я попробую вызвать полицию. Если они сумеют доказать, что Хардинг мертв, я хоть получу его страховку.

— Подождите немного. Ваш партнер действительно был здесь. Он хотел, чтобы я помог решить одну проблему.

— И вы помогли?

— Н-нет, но вообще-то…

— Тогда и говорить не о чем, — ответил Маккензи и направился к дверям. — Мы вскоре увидимся.

Маккензи вышел, а Гэллегер задумчиво опустился на диван. Потом он поднял голову и принялся разглядывать третий генератор. Это был приземистый бесформенный предмет, нечто вроде усеченной пирамиды, и он пялился на него парой голубых глаз. Глаз, агатов или покрашенных в голубой цвет кусочков металла — Гэллегер не был уверен, что у него там такое. Предмет имел три фута в высоту и около трех футов в основании каждой стороны.

— Джо, — позвал Гэллегер, — почему ты мне об этом не сказал?

— Я думал, ты сам видишь.

— Я вижу, но не знаю, что это такое.

— Я тоже понятия не имею.

— А откуда он взялся?

— Только твое подсознание может знать, что ты сотворил вчера вечером. Может, знают еще дедушка и Джонас Хардинг, но их нигде нет.

Гэллегер подошел к видеофону и заказал разговор с Мэйном.

— Дедушка мог вернуться домой. Маловероятно, чтобы он взял с собой Хардинга, но нельзя исключать и эту возможность. Лучше проверить. Одно я знаю точно: у меня перестали слезиться глаза. Что это за штуку я собрал вчера вечером? — Он подошел к лабораторному столу и принялся изучать таинственную конструкцию. — Интересно, зачем я сунул туда рожок для обуви…

— Если бы у тебя всегда были под рукой нужные детали, Гэллегеру Бис не приходилось бы использовать что попало, — безжалостно заметил Джо.

— Угу… должно быть, я упился, и мое подсознание снова взяло верх… Нет, так нельзя! Джо, я больше не могу! Нужно бросать пить!

— Интересно, был ли прав Декарт?

— Что ты на меня таращишься?! — рявкнул Гэллегер.

— Мне нужна помощь!

— От меня ты ее не получишь, — ответил Джо. — Дело совершенно ясное, нужно лишь пошевелить мозгами.

— Ясное? Ну, валяй, я тебя слушаю.

— Сначала я должен проверить одну философскую концепцию.

— Можешь не спешить. Когда я буду гнить в тюрьме, ты сможешь посвятить все время философским абстракциям. Налей-ка мне пива! Впрочем, не надо, все равно я не смогу его выпить. Как выглядит эта маленькая коричневая зверушка?

— Поработай, наконец, головой, — сказал Джо.

— В таком состоянии из нее вышла бы хорошая гиря, — буркнул Гэллегер. — Ты знаешь ответы на все вопросы, так почему не скажешь мне, вместо того, чтобы нести всякий вздор?

— Мир познаваем, — изрек Джо. — Сегодня — это логическое следствие вчера. Разумеется, ты решил проблему, поставленную перед тобой «Надпочечниками Лимитед».

— Правда? Ага, Хардинг говорил о каком-то новом животном или о чем-то в этом духе.

— И что?

— У меня есть два, — ответил Гэллегер. — Маленький невидимый алкоголик и вот это голубоглазое создание, что сидит на полу. Гмм… но откуда я их взял? Из другого измерения?

— А я почем знаю? Откуда-то взял.

— Да уж, наверняка, — согласился Гэллегер. — Может, я собрал машину, которая принадлежит иному миру. И может, дедушка и Хардинг сейчас в том мире! Что-то вроде обмена пленными. Впрочем, не знаю… Хардинг имел в виду животных, которые были бы не опасны, и в то же время создавали видимость опасности, чтобы заставить клиентов дрожать от страха. Но где же тут элемент опасности? — Он глотнул. — Разумеется, эти создания производят впечатление. Я, во всяком случае, дрожу.

— «Поступление адреналина в кровь регулирует химизм всего организма», — процитировал Джо.

— Получается, что, решая проблему Хардинга, я поймал этих существ или приобрел их каким-то иным образом… гмм… — Гэллегер встал напротив бесформенного голубоглазого чудовища. — Эй, ты!.. — позвал он.

Ответа не было, лишь голубые глаза продолжали вглядываться в него. Гэллегер осторожно коснулся пальцем одного из них.

Никакой реакции. Глаз был неподвижен и тверд, как стекло. Гэллегер коснулся гладкой голубоватой кожи — она напоминала металл. Превозмогая страх, он попытался поднять создание с пола, но безуспешно. Либо оно было невероятно тяжело, либо имело снизу присоски.

— Глаза, — произнес Гэллегер, — и никаких других органов чувств. Нет, Хардингу нужно было явно не это.

— Это очень умно со стороны черепахи, — сказал Джо.

— Черепахи? А, что-то вроде броненосца, верно? Ты прав, пожалуй. Вот только как убить или хотя бы поймать такое? Внешняя оболочка твердая, а само существо неподвижно. Такому животному не нужно сражаться или убегать — черепаха ведь ничего такого не делает. А барракуда бы просто спятила, если бы попыталась сожрать черепаху. Идеальное животное для изнеженного интеллектуала, нуждающегося в острых ощущениях. Да, но как быть с адреналином?

Джо молчал. Гэллегер задумался, потом взялся за реактивы и аппаратуру. Сначала он попробовал на неподвижном чудище алмазное сверло, потом различные кислоты. Всеми возможными способами он пытался расшевелить голубоглазое создание и, наконец, после часа усилий робот прервал его яростные проклятия.

— Ну, и как у тебя с адреналином? — с иронией спросил он.

— Заткнись! — рявкнул Гэллегер. — Эта штука только сидит и таращится на меня!

— Злость, так же как и страх, подстегивает надпочечники. Я думаю, что таким вот пассивным сопротивлением можно привести в бешенство любого человека.

— Верно, — признался Гэллегер, с которого стекал седьмой пот. Он пнул странное создание и направился к дивану.

— Достаточно поднять показатель огорчения и можно злость заменить раздражением. А что с этой коричневой зверушкой? На нее я нисколько не злюсь.

— Попробуй-ка выпить, — предложил Джо.

— Ты прав, я бешусь из-за этого маленького пьянчуги! Но если эта тварь движется так быстро, что ее не видно, то как ее можно схватить?

— Должен быть какой-то способ.

— Это существо так же неуловимо, как первое неприступно. Может, оно остановится, если накачается как следует?

— Тут все дело в обмене веществ.

— A-а, оно слишком быстро трезвеет, чтобы напиться? Возможно. Но тогда ему нужно очень много еды.

— А ты заглядывал на кухню? — спросил Джо. Мысленно представляя пустую кладовку, Гэллегер встал и остановился перед голубоглазым созданием.

— А у этого вообще нет обмена веществ. Но должно же оно чем-то жить. Только вот чем? Воздухом? Возможно…

В дверь позвонили.

— Интересно, кто на этот раз? — буркнул Гэллегер и впустил гостя.

Вошел мужчина с воинственным выражением на румяном лице, сообщил Гэллегеру, что тот временно арестован, 122 и вызвал своих людей, которые тут же принялись обыскивать квартиру.

— Вас прислал Маккензи? — спросил Гэллегер.

— Точно. Меня зовут Джонсон, криминальная полиция. Недоказанный акт насилия. Желаете связаться со своим адвокатом?

— Да, — подтвердил Гэллегер, ухватившись за эту возможность.

Он позвонил знакомому адвокату и принялся описывать ситуацию, в которой оказался. Однако собеседник прервал его.

— Очень жаль, но я не берусь за дела, где пахнет мошенничеством. Вы знаете мои условия.

— А кто говорит о мошенничестве?

— Ваш последний чек оказался без покрытия. На этот раз или наличные, или разговор окончен.

— Я… минуточку! Я только что закончил одну работу. У меня будут деньги.

— Прежде чем стать вашим адвокатом, я хотел бы увидеть их, — ответил неприятный голос, и экран погас.

Детектив Джонсон похлопал Гэллегера по плечу.

— Ага, значит, у вас на счету пусто? Вам нужны деньги?

— Это ни для кого не тайна. Но нельзя сказать, что я вылетел в трубу. Я только что закончил…

— Одну работу. Это я слышал. И разбогатели. А на какую сумму? Случайно не на пятьдесят тысяч кредитов?

Гэллегер глубоко вздохнул.

— Больше я не скажу ни слова, — произнес он и вернулся на диван, стараясь не обращать внимания на полицейских, переворачивающих его лабораторию вверх ногами. Ему нужен был адвокат. И срочно. Но как нанять адвоката без денег? А если связаться с Маккензи?..

Он позвонил ему. Маккензи выглядел довольным.

— О, — сказал он, — я вижу, полиция уже пришла.

— Я о той работе, которую подкинул мне ваш партнер, — начал Гэллегер. — Я решил вашу проблему. У меня есть то, что вам требуется.

— Неужто тело Хардинга? — оживился Маккензи.

— Нет, животные, которых вы просили. Идеальная дичь.

— Жаль, что вы не сказали этого раньше.

— Приезжайте немедленно и отзовите полицию, — настаивал Гэллегер. — Я говорю серьезно: у меня есть для вас идеальная дичь для охоты.

— Не знаю, смогу ли я отозвать этих гончих псов, — ответил Маккензи, — но уже еду. Только помните: я не заплачу вам ни гроша.

— Вот тебе на! — буркнул Гэллегер и выключил видеофон. Тот тут же зазвонил. Гэллегер коснулся трубки, и на экране появилось лицо женщины, которая сказала:

— Мистер Гэллегер, в связи с вашим запросом о дедушке сообщаем: он не вернулся в Мэйн. Это все.

Лицо исчезло, а Джонсон тут же сказал:

— А что случилось с вашим дедом?

— Я его съел, — скривился Гэллегер. — Почему бы вам не оставить меня в покое?

Джонсон что-то пометил в блокноте.

— Ваш дедушка. Хорошо… нужно проверить. А кстати, что это такое сидит там? — он указал на голубоглазое существо.

— Я изучал случаи воспаления костного мозга у головоногих.

— Ага, понятно. Спасибо… Фред, проверь, что там с дедом этого парня. Куда ты смотришь?

— На этот экран. Он включен.

Джонсон подошел к магнитофону.

— Думаю, нужно его конфисковать. Вероятно, там нет ничего важного, но… — Он коснулся переключателя. Экран остался пустым, но голос Гэллегера произнес: «Мы тут знаем, что делать со шпионами, ты, мерзкий доносчик».

Джонсон вновь нажал переключатель и посмотрел на Гэллегера. Его румяное лицо оставалось неподвижным, пока перематывалась лента. Гэллегер сказал:

— Джо, дай мне тупой нож. Я хочу перерезать себе горло, но медленно и со вкусом.

Однако Джо, занятый философскими рассуждениями, не потрудился даже ответить.

Джонсон начал просматривать видеозапись. Достав какой-то снимок, он сравнил его с тем, что показывал экран.

— Отлично, это Хардинг. Спасибо, мистер Гэллегер, что сохранили это для нас.

— Пустяки, — откликнулся тот. — Я даже готов показать палачу, как ловчей завязать петлю у меня на шее.

— Ты записываешь, Фред? Вот хорошо.

Пленка неумолимо вращалась, а Гэллегер старался убедить себя, что на ней не может быть ничего особенного.

Его надежды развеялись дымом, когда изображение исчезло с экрана — это был момент, когда он накинул на камеру одеяло. Джонсон поднял руку, требуя тишины. На экране по-прежнему ничего не было видно, но голоса звучали отчетливо.

«У вас еще тридцать семь минут, мистер Гэллегер».

«Подождите немного, сейчас будет готово. Мне очень нужны ваши пятьдесят тысяч кредитов».

«Но…»

«Спокойно, все уже готово. Еще чуть-чуть, и все ваши проблемы кончатся».

— Неужели я все это говорил? — бросил в пространство Гэллегер. — Ну и идиот! Почему я не отключил микрофон, когда накрыл объектив?!

«Ты же медленно убиваешь меня, сопляк!»

— Старик имел в виду всего лишь еще одну бутылку, — простонал Гэллегер. — Ну, не будь дураком, приятель, и сделай так, чтобы фараоны тебе поверили! Эге… — Он вдруг оживился. — Может, так я смогу узнать, что случилось с дедом и Хардингом. Если я выстрелил их в иной мир, может, будет какой-нибудь след.

«А теперь внимание, — сказал голос Гэллегера с пленки.

— Я объясню вам, как это делаю. Да, еще одно: я хочу потом это запатентовать, поэтому не желаю никаких шпионов. Вы двое никому ничего не скажете, но магнитофон по-прежнему включен на запись. Когда я прослушаю это завтра, то скажу себе: Гэллегер, ты слишком много болтаешь. Есть только один способ сохранить тайну. Раз — и все!»

Кто-то крикнул, но крик оборвался на середине. Магнитофон умолк, воцарилась полная тишина.

Открылась дверь, и вошел, потирая руки, Мердок Маккензи.

— А вот и я, — сказал он. — Я понял так, что вы решили нашу проблему, мистер Гэллегер. Может, мы с вами и договоримся. В конце концов, нет точных доказательств того, что вы убили Джонаса. Я возьму назад обвинение, если у вас действительно есть то, в чем нуждается наша фирма.

— Дай-ка мне наручники, Фред, — потребовал Джонсон.

— Вы не имеете права! — запротестовал Гэллегер.

— Ошибочное утверждение, — заметил Джо, — опровергаемое в данный момент эмпирическим способом. До чего же вы, люди, нелогичны.

Развитие общества всегда отстает от развития техники. В те времена, когда техника стремилась все упростить, общественная система была исключительно сложна, частично в результате исторических условий, а частично из-за тогдашнего развития науки. Возьмем, к примеру, юриспруденцию. Кокберн, Блеквуд и многие другие установили некие общие и частные правила относительно, скажем, патентов, однако одно небольшое устройство могло лишить их всякого смысла. Интеграторы могли решать проблемы, с которыми не справлялся человеческий мозг, и потому в эти полумеханические коллоиды требовалось встраивать различные системы безопасности. Более того, электронный умножитель мог не только опрокинуть патентные правила, но также нарушить право собственности, и потому юристы исписывали целые тома о том, является ли право на «новинку» действительной собственностью, считать ли сделанное на умножителе подделкой или копией; а также о том, можно ли считать массовое дублирование шиншилл непорядочным по отношению к производителю, использующему традиционные способы. Мир, упоенный техническим прогрессом, отчаянно пытался удержать равновесие. В конце концов вся эта неразбериха должна была кончиться. Но еще не сейчас.

Таким образом машина правосудия была конструкцией гораздо более сложной, нежели интегратор. Прецеденты противоречили абстрактной теории, точно так же, как адвокат адвокату. Теоретикам все казалось ясным, но они были слишком непрактичны, чтобы давать советы; можно было нарваться на язвительное замечание: «Что, мое изобретение нарушает право собственности? Ха! Значит, к черту право собственности!»

Но ведь так же нельзя!

Во всяком случае не в мире, который тысячелетиями обретал относительное чувство безопасности в прецедентах общественных отношений. Плотина формальной культуры начала протекать во многих местах одновременно, и если бы человек обратил на это внимание, он увидел бы сотни тысяч маленьких фигурок, мечущихся от одной дыры к другой и отважно затыкающих их пальцами, руками и головами. Однажды людям предстояло обнаружить, что за этой плотиной нет грозного океана, но и этот день еще не пришел.

В некотором смысле это было на руку Гэллегеру. Официальные лица неохотно принимали решения, поскольку необоснованный арест мог означать для них огромные неприятности. Упрямый Мердок Маккензи воспользовался этим положением: он поговорил со своим адвокатом и сунул палку в спицы колеса закона. Адвокат, в свою очередь, побеседовал с Джонсоном.

Прежде всего, не было тела. Видеозапись — недостаточное доказательство, А кроме того, были серьезные сомнения в правомерности ордеров на арест и обыск. Джонсон позвонил в Юридический Центр, и над головами Гэллегера и беззаботного Маккензи разразилась настоящая буря. Кончилась она тем, что Джонсон и его люди убрались восвояси, забрав с собой вещественные доказательства и пригрозив, что вернутся, как только кто-нибудь из судей подпишет нужные бумаги. «А пока, — пообещал Джонсон, — перед домом останутся сотрудники полиции». Послав Маккензи бешеный взгляд, он вышел.

— А теперь к делу, — сказал Маккензи, потирая руки.

— Между нами говоря, — он доверительно наклонился вперед, — я очень доволен тем, что избавился от своего партнера. Независимо от того, убили вы его или нет, я надеюсь, что его так и не найдут. Теперь я смогу вести дела по-своему.

— Ну, хорошо, — сказал Гэллегер, — а как быть со мной? Меня арестуют, как только Джонсон получит нужные документы.

— Но не осудят, — подчеркнул Маккензи. — Ловкий адвокат вытащит вас. Однажды возбудили похожее дело, но адвокат прибег к метафизике и доказал, что убитый никогда не существовал. Истинность доказательства была спорна, но убийцу оправдали.

— Я обыскал дом, — сказал Гэллегер, — впрочем, люди Джонсона тоже. Нет ни следа ни Джонаса Хардинга, ни моего деда. И, говоря откровенно, мистер Маккензи, я понятия не имею, что с ними произошло.

Маккензи неопределенно махнул рукой.

— Прежде всего нужно действовать методически. Вы говорили, что решили некую проблему для «Надпочечников Лимитед». Признаться, меня это заинтересовало.

Гэллегер молча указал на голубоглазый генератор. Маккензи задумчиво взглянул на него.

— Ну и что? — спросил он.

— Это именно оно. Идеальная дичь.

Маккензи подошел к странному объекту, постучал по нему и заглянул в лазурные глаза.

— И быстро бегает это создание? — спросил он.

— Ему совсем незачем бегать, — ответил Гэллегер. — Оно вообще с места не двигается.

— Гмм… Если бы вы объяснили мне…

Впрочем, объяснение явно не понравилось Маккензи.

— Нет, — сказал он. — Я не вижу в этом толка. Охота на такую дичь не заставит человека волноваться. Вы забываете, что нашим клиентам требуется возбуждение, результатом которого будет стимуляция надпочечных желез и выделение адреналина.

— Они получат его вдоволь. Ярость дает тот же эффект, что и возбуждение… — Гэллегер углубился в объяснения.

В ответ Маккензи покачал головой.

— И страх и ярость приводят к избытку энергии, которую нужно на что-то расходовать, а поскольку дичь совершенно пассивна, это невозможно. Так можно вызвать только невроз, тогда как мы стараемся с ним бороться.

Отчаявшийся Гэллегер вспомнил о маленькой коричневой зверушке и принялся расписывать ее достоинства, но когда Маккензи потребовал показать ее, быстро ушел от этого.

— Нет, — сказал наконец Маккензи. — Как можно охотиться на что-то невидимое?

— Но есть ведь усилители обоняния, ультрафиолет… Кроме того, это хороший тест на изобретательность.

— Наши клиенты не изобретательны. Им это ни к чему. Им требуется встряска, отдых от слишком тяжелой или слишком легкой работы, словом, разрядка. Они не собираются ломать головы над изобретением способа поймать нечто, передвигающееся быстрее призрака, или гоняться за дичью, которая не двигается с места. Вы башковитый парень, мистер Гэллегер, но, похоже, мне лучше всего заняться страховкой Джонаса.

— Минуточку…

Маккензи поджал губы.

— Признаться, в этих животных что-то есть, но какая польза от дичи, которую нельзя поймать? Если бы вы разработали какой-то метод ловли этих созданий из другого мира, может, мы и договорились бы. Но пока я не собираюсь покупать кота в мешке.

— Я наверняка найду какой-нибудь способ, — в отчаянии пообещал Гэллегер. — Но не в тюрьме же.

— Вы меня обманули, мистер Гэллегер, уверяя, будто решили нашу проблему. А что касается тюрьмы, то, возможно, доза адреналина разбудит ваш мозг настолько, что вы найдете способ охоты на своих животных. Но, разумеется, и в этом случае я не могу давать вам поспешных обещаний…

Мердок Маккензи улыбнулся Гэллегеру и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Гэллегер принялся грызть ногти.

— Мир познаваем, — убежденно произнес Джо.

Положение еще более осложнилось, когда на экране телевизора появился седой мужчина и сообщил, что один из чеков Гэллегера оказался без покрытия. Триста пятьдесят кредитов, сказал он. Что прикажете с ними делать?

Гэллегер рассмотрел плакетку на пиджаке мужчины.

— Вы из Объединенных Лабораторий «Новая Жизнь». А что это такое?

— Биологическое, медицинское и лабораторное оборудование, мистер Гэллегер.

— А что я у вас заказывал?

— Вы заказали шестьсот фунтов витаплазмы высшего сорта. В течение часа товар был доставлен.

— А когда…

Седовласый пустился в детальные объяснения. Когда он закончил, Гэллегер дал несколько лживых обещаний и отвернулся от погасшего экрана. Потом он в отчаянии оглядел лабораторию.

— Шестьсот фунтов искусственной протоплазмы, — буркнул он. — Заказ Гэллегера Бис.

— И ее доставили, — добавил Джо. — Ты расписывался в получении в тот вечер, когда исчезли дедушка и Джонас Хардинг.

— Но что я мог с ней сделать? Ее используют в пластической хирургии и для производства эндопротезов. Искусственные конечности и тому подобное. Неужели я использовал ее для производства каких-то животных? Нет, это биологически невозможно. Как я мог сделать из витаплазмы маленькую коричневую зверушку, к тому же невидимую? А где же мозг и нервная система? Джо, шестьсот фунтов витаплазмы просто исчезли. Куда она могла деться?

Джо молчал.

Несколько часов подряд Гэллегер трудился, как безумный.

— Сейчас мне нужно побольше узнать об этих созданиях, — объяснил он Джо. — Только тогда можно будет сказать, откуда они взялись и как оказались у меня. А также выяснить, куда делись Хардинг и дедушка. А потом…

— Сядь и подумай.

— Именно в этом и заключается разница между нами. У тебя нет инстинкта самосохранения. Ты бы спокойно сидел и размышлял, даже если в пальцах твоих ног начиналась цепная реакция. Но я — другое дело. Я слишком молод, чтобы умирать. Я все время думаю о тюрьме. Пожалуй, нужно выпить. Если бы я мог выйти на орбиту, мое чертово подсознание все бы устроило наилучшим образом. Как там насчет маленькой коричневой зверушки? Ты ее видишь?

— Нет, — ответил Джо.

— Тогда, может, удастся пропустить стаканчик. — После очередной попытки, закончившейся полным крахом, Гэллегер взорвался: — Никто не может двигаться так быстро!

— Ускоренный обмен веществ. Видимо, она почувствовала алкоголь. А может, у нее есть какие-то дополнительные чувства. Даже я едва ее сенсирую.

— Если я смешаю виски с нефтью, то, может, тогда это маленькое пьяное чудовище оставит меня в покое. Но такое я и сам не смогу выпить! Ну ладно, за дело, — буркнул Гэллегер, и принялся испытывать на голубоглазом генераторе один реактив за другим, без малейшего, впрочем, успеха.

— Мир познаваем, — вновь постулировал Джо.

— Заткнись. Интересно, можно ли посеребрить это создание? Тогда оно будет неподвижно. Впрочем, оно и так не двигается. А как оно питается?

— Я бы сказал, с помощью осмоса.

— Возможно. Но чем?

Джо раздраженно забренчал.

— Имеется масса способов решить твою проблему. Инструментализм. Эмпиризм. Витализм. Начни с a posteriori и перейди к a priori[12]. Для меня совершенно очевидно, что ты решил проблему, поставленную перед тобой «Надпочечниками».

— Решил?

— Конечно.

— А каким образом?

— Очень простым. Мир познаваем.

— Перестань повторять этот трюизм и помоги мне! Кстати, ты не прав. Мир познаваем, но только для совокупного разума всего человечества.

— Вздор. Философское невежество. Если ты не можешь доказать свой тезис с помощью чистой логики, значит, ты проиграл. Те, кто во главу угла ставят эксперимент, достойны лишь презрения.

— Какого черта я сижу и обсуждаю с роботом философские абстракции? А что ты скажешь, если я докажу, что твое мышление кончится, как только я разобью ломом твой радиоатомный мозг?

— Ладно, убей меня, — предложил Джо. — От этого проиграет все человечество, да и ты тоже. Мир обеднеет, когда меня не станет. Но насилие ничего не значит для меня, у меня ведь нет инстинкта самосохранения.

— Слушай, Джо, — Гэллегер решил зайти с другой стороны. — Если ты знаешь ответ на мой вопрос, то почему же молчишь? Продемонстрируй мне свою великолепную логику. Убеди меня, не прибегая к эксперименту, а с помощью одних рассуждений.

— А чего ради мне убеждать тебя? Хватит того, что я сам убежден. Кроме того, я так красив и совершенен, что не представляю себе ничего лучшего, чем наслаждение самим собой.

— Нарцисс, — буркнул Гэллегер. — Помесь Нарцисса с ницшеанским сверхчеловеком.

— Мир познаваем, — ответил Джо.

Дальнейшее развитие событий принесло повестку в суд для Джо. Шестеренки машины правосудия начали вращаться. Сам Гэллегер по какому-то странному капризу закона оставался пока вне его досягаемости. Однако основной принцип гласил, что сумма отдельных частей равняется целому. Джо квалифицировали как одну из частей, сумма которых равнялась Гэллегеру. Короче говоря, робот оказался в суде, где презрительно прислушивался к полемике сторон.

Сопровождали его Гэллегер и Мердок Маккензи в окружении отряда адвокатов. Это было предварительное следствие. Гэллегер не обращал на Джо внимания, поглощенный вопросом, как бы обуздать строптивого робота, который знал все нужные ответы, но не желал говорить. Он даже начал изучать философию, чтобы побить Джо его собственным оружием, но пока единственным результатом усилий была головная боль и невыносимая жажда. Даже за пределами своей лаборатории он испытывал танталовы муки. Невидимая коричневая зверушка следовала за ним по пятам, исправно воруя алкоголь.

Внезапно один из адвокатов Маккензи вскочил, как ошпаренный.

— Протестую, — воскликнул он. Последовал яростный спор о том, квалифицировать ли Джо как свидетеля или как вещественное доказательство, и если как последнее, то вызов в суд не имеет силы. Судья задумался.

— По-моему, — заявил он, — проблема сводится к следующему: детерминизм против волюнтаризма. Если этот… гмм… робот обладает свободой воли…

— Ха! — фыркнул Гэллегер и тут же получил замечание от бейлифа.

— …тогда он свидетель. Но с другой стороны имеется возможность, что робот в вопросах мнимо свободного выбора является механическим продуктом наследственности и окружающей среды. Само собой, говоря о наследственности, следует подразумевать…

— Разумен робот или нет, ваша честь, не имеет для нас значения, — заметил прокурор.

— Не согласен. Закон требует уваж…

— Можно мне сказать, ваша честь? — вмешался Джо.

— Твоя способность говорить почти автоматически дает тебе такое право, — ответил судья, сконфуженно поглядывая на робота. — Мы слушаем.

Джо явно нашел связь между законом, логикой и философией, и радостно заговорил:

— Я уже все это обдумал. Мыслящий робот — существо разумное. Я мыслящий робот, следовательно, разумное существо.

— Ну и кретин, — охнул Гэллегер. — Даже я могу указать слабые стороны этого ублюдочного силлогизма.

— Тихо, — прошептал Маккензи. — Все юристы стараются так запутать дело, чтобы никто не мог в нем разобраться. Возможно, ваш робот не такой идиот, как вы думаете.

Началась перепалка о том, являются мыслящие роботы разумными существами или нет. Гэллегер не знал, что и думать. Вопрос оставался неясным, пока из лабиринта противоречий не вывели рабочее положение, что Джо все-таки разумное существо. Этому здорово обрадовался прокурор.

— Ваша честь, — заявил он, — мы узнали, что два дня назад мистер Гэллоуэй Гэллегер отключил робота, представшего сегодня перед нами. Это правда, мистер Гэллегер?

Рука Маккензи пригвоздила Гэллегера к месту. Один из защитников встал, чтобы ответить на вопрос.

— Мы ни в чем не признаемся, — заявил он. — Однако если обвинение сформулирует теоретический вопрос, мы на него ответим.

Теоретический вопрос был сформулирован.

— Итак, господин прокурор, теоретический ответ: «да». Робота этого типа можно включать и выключать.

— А может робот этого типа выключить себя сам? — Да.

— Но в данном случае такого не было? Мистер Гэллегер отключил робота два дня назад в то самое время, когда в его лаборатории находился мистер Джонас Хардинг.

— Теоретически все верно. Имело место временное отключение.

— В таком случае, — сказал прокурор, — мы хотим допросить робота, квалифицированного судом как разумное существо.

— Решение по этому вопросу должно носить рабочий характер, — запротестовал один из защитников.

— Согласен, ваша честь…

— Хорошо, — сказал судья, таращась на Джо. — Задавайте вопросы.

— Э-э… — Прокурор, оказавшись перед роботом, заколебался.

— Зови меня Джо, — подсказал тот.

— Спасибо. Так вы подтверждаете, что мистер Гэллегер отключал вас в упомянутое время?

— Да.

— В таком случае, — торжествующе сообщил прокурор, — я обвиняю мистера Гэллегера в нападении и… побоях. Поскольку робот признан разумным существом, всякие действия, направленные на лишение его сознания или способности передвигаться, противоречат закону и могут быть квалифицированы как сознательное нанесение увечья.

Адвокаты Маккензи зашевелились.

— Что это означает? — спросил Гэллегер.

— Вас вместе с роботом могут задержать как свидетелей, — шепнул один из адвокатов, потом встал. — Ваша честь, все наши ответы давались на чисто теоретические вопросы.

— Но заявление робота было ответом на совершенно конкретный вопрос, — заметил прокурор.

— Робот не был приведен к присяге.

— Это легко исправить, — сказал прокурор, и Гэллегер почувствовал, как разлетаются его последние надежды. Он принялся лихорадочно рассуждать, а разбирательство продолжалось.

— Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего кроме правды?

Гэллегер вскочил.

— Ваша честь, я протестую!

— А против чего, собственно?

— Против приведения робота к присяге.

— Ага! — сказал Маккензи.

Судья задумался.

— Пожалуйста, объяснитесь, мистер Гэллегер. Почему этого робота нельзя приводить к присяге?

— Такая присяга имеет смысл только для человека.

— Почему?

— Потому что она предполагает существование души. Или, по крайней мере, теизм, личную религию.

Судья взглянул на Джо.

— Пожалуй, в этом что-то есть. Джо, вы верите в какое-нибудь божество?

— Верю.

Прокурор просиял.

— Значит, мы можем продолжать.

— Минуточку, — поднялся Мердок Маккензи. — Могу я задать свидетелю вопрос?

— Пожалуйста.

Маккензи повернулся к роботу.

— Джо, ты не мог бы нам сказать, каково твое божество?

— Разумеется, — ответил робот. — Это я сам.

С этого момента судебное разбирательство превратилось в теологический спор.

Когда временно освобожденный Гэллегер вместе с Джо отправлялся домой, юристы обсуждали животрепещущий вопрос: сколько ангелов могут поместиться на кончике иглы. Дело не могло двинуться с места до той поры, пока не будут установлены религиозные принципы робота. Все время, пока они летели в воздушном такси, Маккензи пытался убедить Джо в преимуществах кальвинизма.

Уже у самой двери он позволил себе небольшую угрозу.

— Я не хотел ставить вас в такое трудное положение, — обратился он к Гэллегеру, — однако под угрозой тюрьмы вы будете работать гораздо эффективнее. Не знаю, долго ли мне удастся покрывать вас, но если вы быстро выполните условия…

— Какие условия?

— О, мне нужно немного. Для начала — тело Джонаса…

— Ха! — ответил Гэллегер.

Вернувшись в лабораторию, он сел и впрыснул себе в рот порцию алкоголя, прежде чем успел подумать о маленькой коричневой зверушке. Потом лег, переводя взгляд с голубоглазого негенератора на Джо и обратно.

— Старая китайская пословица гласит, — наконец заговорил он, — что тот, кто первый откажется от словесных аргументов и начнет размахивать руками, признается в интеллектуальной несостоятельности.

— Разумеется, — ответил Джо. — Это не подлежит ни малейшему сомнению: если для доказательства своей правоты тебе нужен эксперимент, значит, ты плохой философ и логик.

Гэллегер вновь прибег к казуистике:

— Первый уровень: человекообразное животное — размахивание кулаками. Второй уровень: человек — чистая логика. А как быть с третьим уровнем?

— С каким еще третьим уровнем?

— Мир познаваем. Но только для человека, а ты не человек. Твое божество не антропоморфно. Итак, три уровня: животное, человек и то, что мы для удобства назовем сверхчеловеком, хотя ему вовсе не обязательно иметь с человеком что-то общее. Мы всегда приписывали теоретическому сверхсуществу божественные черты. Пусть это существо третьего уровня называется Джо.

— Резонно, — заметил Джо.

— В данной ситуации две основные логические концепции не находят применения. Мир познаваем для чистого разума, но вместе с тем и для опыта, соединенного с разумом. Но такие концепции второго уровня настолько же элементарны для Джо, насколько идеи Платона для Бэкона. — Гэллегер скрестил пальцы за спиной. — Возникает вопрос: что означают для Джо операции третьего уровня?

— Божественность? — предположил робот.

— Не забывай, что у тебя есть дополнительные чувства. Ты можешь сенсировать, что бы это ни значило. Нужны ли тебе еще традиционные логические методы? Скажем…

— Да, — признался Джо, — я сенсирую. А еще могу когитовать. Гмм…

Гэллегер вдруг вскочил с дивана.

— Ну и дурень же я! «Выпей меня» — вот он ответ. Заткнись, Джо, иди в угол и сенсируй себе на здоровье.

— Но я сейчас когитую.

— Тогда когитуй. Меня наконец-то осенило. Когда я вчера проснулся, то думал о бутылке с надписью «Выпей меня». Алиса, когда выпила бутылочку, уменьшилась, верно? Та-ак… где у меня энциклопедия? Жаль, что я так слаб в технике. Вазоконстриктор… гомеостатический… — о, есть! — демонстрирует механизм метаболизма, регулирующего вегетативную нервную систему. Метаболизм. Интересно…

Гэллегер направился к лабораторному столу и осмотрел все бутылки.

— Жизнь — вот сущность всего, а все прочее лишь ее, проявления. Я должен был решить некую проблему для фирмы «Надпочечники Лимитед». Здесь были Джонас Хардинг и дедушка. Хардинг дал мне час на выполнение своего заказа. Вопрос заключался… в создании опасного и вместе с тем безвредного животного. Парадокс. Нет, не то. Клиенты Хардинга хотели переживать волнующее приключение и одновременно оставаться в безопасности. Лабораторных животных у меня нет… Джо!

— Ну, что еще?

— Смотри, — сказал Гэллегер, налил в стакан выпивку и смотрел, как она исчезает. — Что случилось с выпивкой?

— Ее выпила маленькая коричневая зверушка.

— А случайно, это не мой дед?

— Он самый, — ответил Джо.

Гэллегер виртуозно выругался.

— Что же ты мне сразу не сказал, ты…

— Я ответил на твой вопрос, — откликнулся робот. — Дедушка ведь смуглый, верно? И он, несомненно, животное.

— Но почему маленькое? Я думал, это будет существо размером с кролика.

— Единственным критерием оценки является сравнение с размерами данного вида. В сравнении со средним человеческим ростом дедушка мал. Вот и получается маленькая коричневая зверушка.

— Итак, это дед, — повторил Гэллегер, возвращаясь к лабораторному столу. — Просто его переключили на большую скорость. Ускоренный обмен веществ. Адреналин… Гммм… Теперь, когда я знаю, что искать, возможно…

Он умолк. Уже темнело, когда он влил в стакан содержимое небольшой пробирки, добавил туда порцию виски и подождал, пока смесь исчезнет.

Вскоре что-то замелькало то в одном, то в другом углу комнаты, начало постепенно материализоваться и наконец превратилось в дедушку. Дед стоял перед Гэллегером, трясясь как студень, по мере того, как проходило действие ускоряющего средства.

— Как дела, дедуля? — успокаивающе спросил Гэллегер. Лицо старика выражало ярость, впервые в жизни он был пьян. Гэллегер с безграничным удивлением таращился на него.

— Я возвращаюсь в Мэйн, — заплакал дед и рухнул навзничь.

— Никогда я не видел столько рохлей одновременно, — сказал он, пожирая жаркое. — Боже, как я голоден. В следующий раз хорошенько подумаю, прежде чем дам сделать себе укол. Сколько месяцев я был в этом состоянии?

— Два дня, — ответил Гэллегер, старательно перемешивая микстуру. — Это было средство, ускоряющее обмен веществ. Ты просто жил быстрее, вот и все.

— Вот и все! Да я вообще не мог есть! Все было для меня слишком твердым. Единственное, что мне подходило, это алкоголь.

— Да?

— Я не мог кусать, даже искусственными зубами. А виски имело такой вкус, словно его раскалили докрасна. Жаркое вроде этого было просто исключено.

— Ты просто жил быстрее. — Гэллегер посмотрел на робота, продолжавшего молча когитовать в углу. — Э-э… минуточку. Противоположностью ускорению является замедление… Дед, а где Джонас Хардинг?

— Вон он, — ответил старик, указывая на голубоглазый негенератор и тем самым подтверждая подозрение Гэллегера.

— Витаплазма. Да, именно так. Потому мне и прислали столько витаплазмы. — Гэллегер осмотрел гладкую поверхность мнимого генератора, попытался сделать подкожную инъекцию, но не сумел воткнуть иглу. Тогда он капнул немного вещества, полученного от смешивания содержимого различных бутылок, на кожу существа. Помогло. Он ввел в это место иглу шприца и с удовольствием смотрел, как меняется цвет кожи, а все создание становится светлым и пластичным. — Витаплазма! — торжествовал он. — Обычные искусственные белковые клетки. Ничего удивительного, что оно казалось таким твердым. Я применил формулу замедления, перейдя к молекулярному гомеостазису. Существо с таким медленным обменом веществ должно казаться твердым как железо. — Он принялся собирать руками протоплазму и вкладывать в контейнер. Вокруг голубых глаз начал формироваться череп, помалу обретали форму широкие плечи, торс…

Вскоре на полу сидел неподвижный, как статуя, Джонас Хардинг.

Его сердце не билось, он не дышал. Замедлитель поддерживал его в состоянии нерушимой инертности.

Впрочем, не такой уж нерушимой. Гэллегер, уже взявшийся за шприц, остановился и посмотрел сначала на Джо, потом на деда.

— А собственно, зачем я это сделал? — спросил он и тут же ответил: — Ограниченное время. Хардинг дал мне час на решение его проблемы. А время — штука относительная, особенно при таком медленном обмене веществ. Я сделал Хардингу укол замедлителя, чтобы он не ощущал течения времени. Ну-ка, посмотрим. — Гэллегер капнул чем-то на непроницаемую кожу Хардинга и смотрел, как это место смягчается и меняет цвет.

— Гмм… Заморозив Хардинга, я мог бы работать неделями, а проснувшись, он решил бы, что прошло совсем немного времени. Но зачем мне понадобилась витаплазма?

Дедушка осушил стакан пива.

— В пьяном виде ты сам не знаешь, что творишь, — сказал он и потянулся за очередной порцией жаркого.

— Это точно. Но Гэллегер Бис, по крайней мере, логичен. Его логика безумна, но она все-таки остается логикой. Так, подумаем. Я вспрыснул Хардингу замедляющую микстуру, и он стал твердым и неподвижным. Не мог же я оставить его в таком виде, правильно? Все решили бы, что у меня в лаборатории труп.

— Значит, он не мертвый? — спросил дедушка.

— Боже сохрани! Он просто замедлен. Понял! Таким образом я замаскировал его тело. Заказал витаплазму, облепил ею Хардинга, а потом впрыснул ему замедлитель, который так действует на живую клеточную ткань, что она становится непроницаема и неподвижна.

— Совсем сбрендил! — сказал дед.

— Да, я безумен, — признался Гэллегер. — По крайней мере, таков Гэллегер Бис. И подумать только, ведь я оставил ему открытыми глаза, чтобы не забыть, когда протрезвею, кто скрывается подо всем этим. Для чего я, собственно, сделал магнитофон? Логика Гэллегера Бис еще фантастичнее логики Джо.

— Не мешай мне, — отмахнулся Джо. — Я все еще когитую.

Гэллегер вонзил иглу в вену Хардинга и ввел ему ускоряющее средство. Вскоре Джонас Хардинг шевельнулся, заморгал своими голубыми глазами и поднялся с пола.

— Вы мне что-то кольнули? — спросил он, растирая руку.

— У вас был обморок, — ответил Гэллегер, внимательно глядя на него. — Что касается вашей проблемы…

Хардинг придвинул стул и сел, зевая.

— Вы ее решили?

— Вы дали мне на это час.

— Действительно. — Хардинг посмотрел на часы. — Стоят. Итак?

— Как вы считаете, сколько прошло времени с вашего прихода ко мне?

— Полчаса? — предположил Хардинг.

— Два месяца, — буркнул старик.

— Оба вы правы, — заметил Гэллегер. — Я могу назвать третий срок, и тоже буду прав.

Хардинг явно решил, что Гэллегер все еще пьян, и продолжал гнуть свое:

— Ну так что с животным, которое нам нужно? У вас есть еще полчаса…

— Они мне не нужны, — ответил Гэллегер, в мозгу которого вдруг вспыхнул яркий свет. — Ответ уже готов. Но не совсем такой, какого вы ждете. — Он удобно вытянулся на диване и задумчиво посмотрел на алкогольный орган. Сейчас, когда он снова мог пить, Гэллегер сознательно оттягивал упоительный момент. — Я не встречал вина прекраснее жажды, — заметил он.

— А, болтовня все это! — бросил дед.

— Клиенты «Надпочечников Лимитед» хотят охотиться, а поскольку им требуются сильные ощущения, животные должны быть опасны. Это кажется парадоксальным, но только на первый взгляд. Проблема состоит не в животном, а в охотнике.

Хардинг недоуменно уставился на него.

— То есть?

— Тигры. Кровожадные людоеды. Львы. Ягуары. Африканские буйволы. Самые злобные и хищные животные. Вот частичный ответ на ваш вопрос.

— Минуточку, — сказал Хардинг. — Я вижу, вы меня неправильно поняли. Наши клиенты не тигры. Мы поставляем не людей зверям, а наоборот.

— Понадобится еще несколько опытов, — продолжал Гэллегер, — но основное уже ясно. Ускоритель. Замаскированный ускоритель обмена веществ с адреналином в качестве катализатора. Примерно так…

И Гэллегер в ярких красках представил свою идею.

Вооруженный ружьем клиент пробирается сквозь искусственные джунгли в поисках дичи. Он заплатил фирме некую сумму и получил внутривенный укол ускорителя. Эта субстанция уже включилась в его кровообращение, но пока не дает никакого эффекта — дожидается катализатора.

Из зарослей выскакивает тигр и, оскалив клыки, бросается на клиента. Когда он почти касается когтями человека, надпочечная железа впрыскивает в кровь дозу концентрированного адреналина.

Это и есть катализатор, приводящий ускоритель в действие. Клиент обретает невероятную скорость. Он уклоняется от лап тигра, внезапно застывшего в прыжке, и расправляется с ним раньше, чем перестанет действовать ускоритель. А когда это происходит, возвращается в фирму «Надпочечники и т. д.», где может получить очередной укол.

Все очень просто.

— Десять тысяч кредитов, — радостно произнес Гэллегер, пересчитывая деньги. — Остальное получу, как только решу вопрос с катализатором. Но это уже мелочи, любой химик справится. Однако меня забавляет перспектива встречи Хардинга с Мердоком Маккензи. Когда они сравнят время, может получиться потеха.

— Я бы выпил, — сообщил дед. — Где у тебя бутылка?

— Пожалуй, я даже смог бы доказать в суде, что решение проблемы заняло у меня не больше часа. Разумеется, часа Хардинга, но, в конце концов, время относительно. Энтропия, метаболизм — какая прекрасная дискуссия могла бы из этого выйти! Но не выйдет. Потому что это я знаю формулу ускорителя, а не Хардинг. Он заплатит остальные сорок тысяч, а вот Маккензи не получит ничего. В конце концов, я даю фирме «Надпочечники Лимитед» то, что определит ее успех, и в чем они так нуждаются.

— Как бы то ни было, я возвращаюсь в Мэйн, — заявил дед, довольный собой. — Разве что ты дашь мне бутылку.

— Так пойди и купи, — Гэллегер бросил старику несколько кредитов. — Купи парочку. Посмотрим, что нового придумали виноделы… Нет, я не пьян. Но вскоре буду.

Гэллегер сунул мундштук органа в рот и принялся играть на клавиатуре алкогольные арпеджио. Дед вышел, скептически улыбаясь: не верил он всем этим новомодным штучкам.

В лаборатории воцарилась тишина. «Тарахтелка» и «Чудовище» — два генератора — стояли и молчали. Ни у одного из них не было голубых глаз. Гэллегер экспериментировал с коктейлями и чувствовал, как его душу потихоньку наполняет приятное тепло.

Джо вышел из угла, остановился перед зеркалом и залюбовался своими шестеренками.

— Ты закончил когитовать? — с иронией спросил Гэллегер.

— Да.

— Разумное существо, ничего не скажешь. Ох уж эта твоя философия! Ну что ж, дружок, в конце концов оказалось, что я прекрасно обхожусь без твоей помощи. Проваливай.

— Ты неблагодарен, — сказал Джо. — Но выводы из моей суперлогики ты все же сделал.

— Из твоей… чего? Шестеренки у тебя заело, что ли? Из какой еще суперлогики?

— Третьего уровня, конечно. Мы говорили об этом недавно, потому я и когитовал. Не думаешь же ты, что решил проблему своим слабеньким мозгом, запертым в непрозрачном черепе?

Гэллегер резко сел.

— О чем ты болтаешь? Логика третьего уровня? Но ведь ты не…

— Тебе не понять. Это более сложно, чем «ноумен» Канта, который можно постичь только мысленно. Чтобы это понять, ты должен уметь когитовать, но… Что ж, собственно, это и есть третий уровень. Это… сейчас, сейчас… демонстрация природы вещей, исходя из того, что они происходят не сами по себе.

— Эксперимент?

— Нет, когитация. Я перевожу все вещи из материальной сферы в область чистой мысли и только тогда делаю логические выводы.

— Но… минуточку. Ведь кое-что произошло! Я понял, что случилось с дедушкой и Хардингом, и разработал ускоряющее средство…

— Это тебе только кажется, — сказал Джо. — Я просто когитовал, а это процесс суперинтеллектуальный. Когда же я закончил, события просто не могли не произойти. Но, надеюсь, ты не думаешь, будто они происходили сами по себе?

— Так что же это за когитация такая?

— Этого ты никогда не узнаешь.

— Но… но ведь ты уверяешь, будто явился первопричиной… нет, это волюнтаризм или… логика третьего уровня?

— Гэллегер вновь опустился на диван, вглядываясь в робота.

— Кем это ты себя вообразил? Deus ex machina?[13]

Джо взглянул на узор шестеренок, заполняющих его грудную клетку.

— А кем же еще? — важно вопросил он.

Гэллегер Бис

Протирая затуманенные глаза, Гэллегер смотрел туда, где должен был находиться его двор, но вместо него видел невероятную дыру в земле. Дыра была большая. И глубокая. Достаточно глубокая, чтобы вместить в себя гигантское похмелье Гэллегера.

Гэллегер прикинул, не стоит ли посмотреть на календарь, но тут же решил, что лучше не надо. У него было такое чувство, что с начала попойки прошло несколько тысяч лет. Даже для человека с его практикой и возможностями выдул он много.

— Выдул, — пожаловался Гэллегер, доковыляв до дивана, на который тут же и повалился. — Лучше уж говорить «выхлестал», в этом слове больше экспрессии. Слово «выдул» напоминает мне духовой оркестр и автомобильные клаксоны, к тому же ревущие во всю мочь. — Слабой рукой он потянулся к алкогольному органу, но заколебался и решил сперва проконсультироваться со своим желудком.

Гэллегер: — Можно капельку?

Желудок: — Боже упаси!

Г.: — Наперсточек…

Ж.: — О-о-о!

Г.: — Но я должен выпить. У меня украли двор!

Ж.: — Жалко, что меня у тебя не украли.

В этот момент открылась дверь и на пороге появился робот, его колесики, шестеренки и прочие детальки быстро кружились под прозрачным корпусом. Гэллегер взглянул на него и тут же зажмурился, обливаясь холодным потом.

— Убирайся! — рявкнул он. — Будь проклят день, когда я тебя сделал. Твои крутящиеся кишки доведут меня до безумия.

— Ты лишен чувства прекрасного, — оскорбился робот.

— На вот, я принес тебе пиво.

— Гмм… — Гэллегер взял из руки робота пластиколбу и жадно приник к ней. Холодный напиток с мятным вкусом приятно освежил горло. — А-ах! — вздохнул он, садясь. — Немного лучше. Совсем немного…

— Может, сделать тебе укол тиамина?

— У меня от него уже аллергия, — мрачно ответил Гэллегер. — Я одержим демоном жажды. — Он посмотрел на орган. — Может…

— К тебе какой-то полицейский.

— Какой-то… кто?

— Полицейский. Он ждет уже довольно долго.

— Да? — сказал Гэллегер и посмотрел в угол возле открытого окна. — А это что?

Штуковина походила на машину. Гэллегер разглядывал ее с интересом, с удивлением и с некоторым остолбенением. Не было никаких сомнений — он сам построил этот чертов ящик. Сумасшедший изобретатель Гэллегер именно так и работал. У него не было никакого технического образования, но по воле случая его подсознание было наделено истинной гениальностью. В трезвом виде Гэллегер был совершенно нормальным, хоть и несколько сумасбродным, но когда на просцениум выходило его демоническое подсознание, могло произойти все что угодно. Именно в пьяном угаре он сделал этого робота, а потом несколько дней пытался определить, для чего тот должен служить. Как выяснилось, он был почти бесполезен, но Гэллегер оставил робота у себя, несмотря на то, что тот обладал мерзкой привычкой: все время торчал перед зеркалом, с гордостью и самодовольством разглядывая свои металлические внутренности.

«Снова-здорово» — подумал Гэллегер, а вслух произнес:

— Еще пива. И побыстрее.

Когда робот вышел, Гэллегер стащил свое худое тело с дивана, подошел к машине и с любопытством осмотрел ее. Машина не была включена, В открытое окно уходили какие-то светлые гибкие провода толщиной в палец, они неподвижно висели над краем ямы, там, где должен был находиться его двор. Заканчивались они… Гмм! Гэллегер, втащил в комнату один провод и внимательно осмотрел его. Заканчивался он металлическим соплом и был полым. Странно.

Машина была метра два длиной и более всего походила на кучу металлолома. Во хмелю Гэллегер отличался склонностью к импровизации и, если не мог найти подходящего провода, хватал то, что попадалось под руку, будь то пряжа или вешалка для одежды. Это означало, что качественный анализ вновь созданной машины был нелегким делом. Что, например, означала эта нейлоновая утка, обмотанная проводами и сидящая на старой вафельнице?

— На этот раз, кажется, пронесло, — рассуждал Гэллегер. — Похоже, я ни во что не вляпался, как обычно. Ну, где там пиво?!

Робот торчал перед зеркалом, зачарованно разглядывая собственное нутро.

— Пиво? А, вот оно. Я на минутку остановился, чтобы взглянуть на себя.

Гэллегер наградил робота крепким ругательством, но банку взял. Он продолжал разглядывать стоявшее под окном устройство, его лошадиное лицо с торчащими скулами кривила гримаса изумления. Интересно, что она умеет делать?..

Из большой камеры — бывшего помойного ведра — выходили тонкие трубки. Ведро было сейчас плотно закрыто и лишь зигзагообразный провод соединял его с небольшим генератором или чем-то в этом роде. «Нет, — подумал Гэллегер, — генераторы должны быть больше. Как жалко, что у меня нет технического образования. Как же все это расшифровать?»

В машине было еще много всего, например, серая металлическая шкатулка. Гэллегер попытался вычислить ее объем в кубометрах и получил сто, что, конечно, было ошибкой, поскольку каждая сторона шкатулки была не более десяти сантиметров.

Крышка шкатулки была закрыта. Гэллегер временно отложил эту проблему и занялся дальнейшим осмотром. Загадочных устройств оказалось довольно много, а под конец он заметил диск сантиметров в десять диаметром и с канавкой по ребру.

— И все-таки, что она делает? Эй, Нарцисс!

— Меня зовут не Нарцисс, — обиженно ответил робот.

— У меня голова болит от одного взгляда на тебя, а ты еще хочешь, чтобы я помнил твое имя, — рявкнул Гэллегер.

— Кстати, у машин и не должно быть имен. Ну-ка, иди сюда.

— Слушаю…

— Что это такое?

— Машина, — ответил робот, — но ей далеко до моей красоты.

— Надеюсь, она полезнее тебя. Что она, по-твоему, делает?

— Глотает землю.

— Ага. И потому на дворе дырка.

— Двора-то нет, — напомнил ему робот.

— Есть.

— Двор, — заявил робот, не совсем точно цитируя Томаса Вулфа, — это не только двор, но также и отрицание двора. Это встреча в пространстве двора и в пространстве его отсутствия. Двор это конечное количество грязной земли, это факт, детерминированный отрицанием себя.

— Ты сам-то понял, что намолол? — спросил Гэллегер, желая и сам это узнать.

— Да.

— Отлично. Ну, хватит болтать о грязи. Я хочу знать, зачем я сделал эту машину.

— Вопрос не по адресу. Ты меня выключил на много дней и даже недель.

— Да, помню. Ты торчал перед зеркалом и не давал мне побриться.

— Это был вопрос артистической интегральности. Плоскости моего функционального лица гораздо конкретнее и экспрессивнее твоих.

— Слушай, Нарцисс, — сказал Гэллегер, стараясь держать себя в руках, — я пытаюсь узнать хоть что-нибудь. Могут понять это плоскости твоего хренова функционального мозга?

— Разумеется, — холодно ответил Нарцисс. — Я ничем не могу тебе помочь. Ты включил меня только сегодня утром, перед тем, как заснуть пьяным сном. Машина была уже закончена, но не включена. Я прибрал дом и принес тебе пиво, когда ты проснулся, как всегда, с похмелья.

— Ну так заткнись и принеси мне еще.

— А что с полицейским?

— О-о, совсем забыл. Гмм… Пожалуй, лучше поговорить с этим типом.

Нарцисс тихо вышел, а Гэллегер подошел к окну и еще раз взглянул на невероятную дыру. Почему? Откуда? Он попытался вспомнить, разумеется, без толку. Его подсознание, конечно, знало ответ, но надежно хранило его. Ясно было, что он не сделал бы эту машину без важной причины. Впрочем, так ли? Его подсознание обладало собственной логикой, причем довольно своеобразной и запутанной. Нарцисс, например, был всего лишь консервным ножом.

Робот вернулся. Следом за ним в комнату вошел мускулистый молодой человек в хорошо скроенном мундире.

— Мистер Гэллегер? — спросил он.

— Да.

— Мистер Гэллоуэй Гэллегер?

— И снова я вынужден ответить утвердительно. Чем могу служить?

— Вы можете принять эту повестку в суд, — ответил фараон и вручил Гэллегеру сложенный вдвое листок бумаги.

Запутанная юридическая фразеология мало что сообщила Гэллегеру.

— А кто такой этот Делл Хоппер? — спросил он. — Я никогда о нем не слышал.

— Это уже не мое дело, — буркнул полицейский. — Повестку я доставил, и на этом моя роль кончается.

Он вышел, оставив Гэллегера таращиться на бумагу.

Высмотрел он в ней немного.

Наконец, не придумав ничего лучшего, он переговорил по видеофону с адвокатом, соединился с картотекой юристов и узнал, что юрисконсультом Хоппера является некий Тренч, шишка из Законодательного Собрания. Тренч располагал взводом секретарш для ответов на звонки, но с помощью угроз, уговоров и прямой лжи Гэллегеру удалось связаться с самим шефом.

На экране появился седой, худой и засушенный человечек с коротко подстриженными усами. Голос у него был пронзительный, как полицейская сирена.

— В чем дело, мистер Гэллегер?

— Видите ли, — начал изобретатель, — мне только что принесли повестку…

— Значит, она уже у вас? Прекрасно.

— Что значит «прекрасно»? Я понятия не имею, в чем дело.

— Да ну? — притворно изумился Тренч. — Попробую освежить вашу память. У моего клиента мягкое сердце, и он решил не обвинять вас в обмане, угрозе применения силы, нападении и избиении. Он просто хочет вернуть свои деньги или получить то, что ему причитается.

Гэллегер закрыл глаза.

— Он х-хочет? А я… гмм… я его оскорбил?

— Вы назвали его, — сказал Тренч, заглянув в толстый блокнот, — тараканом на утиных ногах, вонючим неандертальцем и грязной коровой. Кроме того, вы его пнули.

— Когда это было? — прошептал Гэллегер.

— Три дня назад.

— Гм… вы что-то говорили о деньгах?

— Тысяча кредитов аванса, которые он вам уплатил.

— В счет чего?

— В счет заказа, который вы должны были выполнить. Детали мне не сообщили. Я знаю лишь, что вы не только не выполнили заказ, но и отказались вернуть деньги.

— Ой-ой-ой! А кто такой этот Хоппер?

— Делл Хоппер, владелец «Хоппер Энтерпрайсиз». Но вам, конечно, все это известно. Встретимся в суде, мистер Гэллегер. А сейчас извините, я занят. Я сегодня выступаю обвинителем по некоему делу и, надеюсь, что подсудимый получит изрядный срок.

— А что он натворил? — слабым голосом спросил Гэллегер.

— Обычное дело о нападении и побоях, — ответил Тренч. — До свидания.

Когда лицо адвоката исчезло с экрана, Гэллегер схватился за голову и потребовал пива. Потягивая пиво из пластиколбы со встроенным охладителем, он просмотрел корреспонденцию. Ничего. Никаких следов.

Тысяча кредитов… он be помнил, как получал их. Может, что-то найдется в приходной книге…

И верно, нашлось. Под разными датами двухнедельной давности значилось:

Получ. Д.Х. — зак. — ав. — 1000 к.

Получ. Дж. У. — зак. — ав. — 1500 к.

Получ. Толстячок — зак. — ав. — 800 к.

Три тысячи триста кредитов! А на счету — ни следа этой суммы. Там нашлась только запись о выплате семисот кредитов, после чего на счету осталось еще всего пятнадцать. Гэллегер застонал и вновь обыскал стол. Под пресс-папье оказался конверт, а в нем — акции, как обычные, так и привилегированные, какой-то фирмы под названием «Любые Задания». Сопроводительное письмо подтверждало получение четырех тысяч кредитов, на каковую сумму мистеру Гэллоуэю Гэллегеру и были отправлены акции, согласно заявке…

— Проклятье, — пробормотал Гэллегер.

Он продолжал сосать пиво. В голове был полный кавардак. Неприятности надвигались сразу с трех сторон. Делл Хоппер заплатил ему тысячу кредитов, чтобы он что-то там сделал. Кто-то с инициалами Дж. У. заплатил за то же самое полторы тысячи. А скряга Толстячок дал всего восемьсот кредитов аванса.

За что?

Только безумное подсознание Гэллегера могло ответить на этот вопрос. Это оно, проклятое, заключило договоры, собрало деньги, опустошило банковский счет Гэллегера, практически ликвидировав его, и на кой-то черт купило акции фирмы «Любые Задания». Ха-ха!

Гэллегер вновь уселся перед видеофоном и связался со своим маклером.

— Эрни?

— Привет, Гэллегер, — сказал Эрни, глядя в камеру над столом. — Что случилось?

— Слушай, я в последнее время покупал какие-то акции?

— Конечно. «Любые Задания».

— Ну, так я хочу их продать. Мне нужны деньги, причем быстро.

— Подожди минутку. — Эрни нажал несколько кнопок. На стене-экране высветился текущий курс акций.

— Ну и как?

— Ничего не выйдет. Падают, как в бездонный колодец. Просят четыре, а дают вообще нисколько.

— А я за сколько купил?

— За двадцать.

Гэллегер взвыл, как подстреленный волк.

— Двадцать?! И ты мне позволил?

— Я пытался тебя переубедить, — устало произнес Эрни.

— Говорил, что эти акции падают. Есть у них какая-то закорючина в строительном контракте, не знаю точно, какая. Но ты сказал, что у тебя точные сведения. Что мне было делать?

— Бить меня по голове, пока не поумнею, — сказал Гэллегер. — Ну да ладно, и так уж слишком поздно. Есть у меня еще какие-нибудь акции?

— Сто штук «Марсианской Бонанзы».

— Сколько дают?

— За все кредитов двадцать пять.

— Ясненько. Ну, пока, старина. — И Гэллегер отключился.

Почему, за каким чертом он купил эти акции?

Что он наобещал Деллу Хопперу, владельцу «Хоппер Энтерпрайсиз»?

Кто такие Дж. У. (тысяча пятьсот кредитов) и Толстячок (восемьсот кредитов)?

Почему вместо двора на дворе дыра?

Что это за машину построило его подсознание и зачем?

Он нажал кнопку информации на видеофоне и крутил диск до тех пор, пока не нашел номер «Хоппер Энтерпрайсиз». Гэллегер набрал его.

— Я хочу поговорить с мистером Хоппером.

— Ваша фамилия?

— Гэллегер.

— Пожалуйста, обратитесь к нашему юрисконсульту, мистеру Тренчу.

— Я уже говорил с ним, — сказал Гэллегер. — Послушайте…

— Мистер Хоппер занят.

— Передайте ему, — поспешно бросил Гэллегер, — что я выполнил заказ.

Это подействовало. На экране появился Хоппер — настоящий буйвол с гривой седых волос, черными как уголь глазами и носом, похожим на птичий клюв. Нацелясь выступающим подбородком в экран, он рявкнул:

— Гэллегер?! Еще бы немного и я… — Он вдруг сменил тон. — Ты говорил с Тренчем, да? Я знал, что это поможет. Знаешь, что я за пару пустяков могу тебя посадить?

— Ну, может быть…

— Никаких «может быть»! Ты думаешь, я лично хожу ко всем полудуркам-изобретателям, которые что-то для меня делают? Если бы мне не прожужжали уши, что ты, мол, лучший в этом деле, ты бы давно уже сидел!

«Изобретатель»?

— Дело в том, — осторожно начал Гэллегер, — что я был болен…

— Брехня! — отмахнулся Хоппер. — Ты был пьян хуже свиньи. А я не плачу за пьянство. Может, ты забыл, что эта тысяча только аванс, а будет еще девять?

— Э-э… нет. Гмм… девять тысяч?

— Плюс премия за быстрое выполнение заказа. Ты еще можешь ее получить. Прошло всего две недели, ты очень вовремя вышел из запоя. Я уже присмотрел несколько заводов, а мои люди ищут по всей стране хорошие зрительные залы. Это годится для небольших аппаратов, Гэллегер? Постоянный доход будет от них, а не от крупных залов.

— Грррммффф, — поперхнулся Гэллегер. — Но…

— Это у тебя? Я уже еду посмотреть.

— Подождите! Я бы хотел еще кое-что дополнить…

— Мне нужна только идея, — сказал Хоппер. — Если она хороша, все остальное — мелочи. Я позвоню Тренчу, пусть отзовет иск. Сейчас приеду.

И он выключил связь.

Гэллегер взревел, требуя еще пива.

— И бритву, — добавил он, когда Нарцисс выходил из комнаты. — Хочу перерезать себе горло.

— Это еще зачем? — спросил робот.

— Чтобы развлечь тебя, зачем же еще? Давай, наконец, пиво!

Нарцисс принес банку.

— Не понимаю, что тебя так беспокоит, — заметил он — Не лучше ли забыться в экстазе, созерцая мою красоту.

— Бритва лучше, — угрюмо ответил Гэллегер. — Гораздо лучше. У меня трое клиентов, из которых двоих я вообще не помню, и все заказали у меня что-то, чего я тоже не помню. Ха!

Нарцисс задумался.

— Попробуй индуктивный метод, — предложил он. — Эта машина…

— Ну, что «эта машина»?

— Когда ты получаешь заказ, то обычно напиваешься до такого состояния, в котором твое подсознание одерживает верх над сознанием и само делает все что нужно. А потом ты трезвеешь. Вероятно, и сейчас было то же самое. Ты сделал машину или нет?

— Ну, сделал, — согласился Гэллегер. — Только для кого? Я даже не знаю, на что она.

— Ты можешь включить ее и проверить.

— Верно… Что-то я поглупел сегодня.

— Ты всегда глупый, — убежденно сказал Нарцисс. — И уродливый. Чем дольше я созерцаю свою красоту, тем большую жалость испытываю к людям.

— Заткнись! — рявкнул Гэллегер, но тут же успокоился, понимая, что спорить с роботом бессмысленно.

Подойдя к таинственной машине, он еще раз оглядел ее. Никаких новых идей не возникло.

У машины был переключатель, который Гэллегер и переключил. Зазвучала песенка о больнице Святого Джекоба: «…я увидел свою дражайшую на мраморном столе…»

— Все ясно, — сказал Гэллегер, снова накаляясь. — Кто-то заказал мне граммофон.

— Минуточку, — Нарцисс вытянул руку. — Выгляни в окно.

— Ну, и что там?

Гэллегер перегнулся через подоконник, да так и застыл. Ничего подобного он не ожидал. Пучок трубок, отходящих от машины, оказался невероятно эластичным. Трубки вытянулись до самого дна ямы, метров на десять, и двигались, как пылесосы на лугу. Они мелькали с такой скоростью, что Гэллегер видел лишь смазанные контуры. Выглядело это так, словно Медуза Горгона, страдающая пляской Святого Витта, заразила ею своих змей.

— Смотри, как носятся, — задумчиво сказал Нарцисс, всей своей тяжестью налегая на Гэллегера. — Вот потому и дыра. Они пожирают землю.

— Верно, — согласился конструктор, отодвигаясь от робота. — Вот только зачем? Земля… гмм. Сырье. — Он взглянул на машину, которая как раз выводила:

«…есть ли где-нибудь на свете другой такой жеребец…»

— Собранная земля попадает в бывшее помойное ведро, — рассуждал Гэллегер, внимательно глядя на машину. — А что потом? Бомбардировка электронами? Протоны, нейтроны, позитроны… жаль, не знаю, что это такое, — жалобно закончил он.

— Позитрон — это…

— Ничего не говори, — попросил Гэллегер. — Ни к чему мне лишние семантические трудности. Я хорошо знаю, что такое позитрон, только не увязываю этого с названием. Я постиг только его сущность, неизреченную, так сказать.

— Но можно выразить его протяженность, — заметил Нарцисс.

— Это не для меня. Как сказал Шалтай-Болтай, это еще вопрос, кто здесь хозяин. В моем случае это слова. От этих чертовых словечек у меня мурашки по коже бегают. Я просто не улавливаю их значения.

— Ну и глупо, — сказал робот. — «Позитрон» — слово со вполне ясным значением.

— Возможно, для тебя. А для меня в этом смысла не больше, чем в шайке парней с рыбьими хвостами и зелеными усами. Вот почему я никогда не мог понять, что творит мое подсознание. Приходится использовать символическую логику, а символы… В общем, заткнись! — потребовал вдруг Гэллегер. — Чего это ради я буду спорить с тобой о семантике?

— Ты сам начал, — сказал Нарцисс.

Гэллегер одарил робота неприязненным взглядом и вновь повернулся к загадочной машине, продолжавшей пожирать землю и петь о больнице Святого Джекоба.

— Интересно; почему она играет именно эту песню?

— Но ведь ты всегда поешь ее в пьяном виде, разве не так? Особенно в ванной.

— Мне это ничего не говорит, — буркнул Гэллегер и начал изучать машину.

Устройство работало гладко, быстро, выделяя большое количество тепла и слегка дымя. Гэллегер нашел отверстие для смазки, схватил старую масленку и капнул из нее. Дым исчез, а вместе с ним пропал слабый запах паленого.

— Из нее ничего не выходит, — сказал Гэллегер после долгой паузы.

— А там? — показал робот.

Гэллегер осмотрел быстро вращающийся диск с канавкой. Сразу за ним на гладкой поверхности трубки виднелось небольшое круглое отверстие. Однако не было заметно, чтобы из трубки что-то выходило.

— Передвинь выключатель, — сказал Гэллегер, и Нарцисс выполнил распоряжение. Отверстие закрылось — диск остановился. Тут же все прекратилось. Музыка стихла, щупальца, протянутые за окно, перестали мельтешить и сократились до своей прежней длины.

— Гмм, конечного продукта явно нет, — отметил Гэллегер. — Машина пожирает землю и целиком усваивает ее. Это не имеет смысла.

— Не имеет смысла?

— Естественно. В земле присутствуют различные элементы: кислород, азот… Под Нью-Йорком есть гранит, значит, есть и алюминий, натрий, кремний… много всякого. Ни один вид физических или химических реакций не объясняет такого эффекта.

— Значит, машина должна что-то производить?

— Разумеется, — сказал Гэллегер. — Я был бы гораздо спокойнее, если бы она что-то производила. Хотя бы грязь.

— А музыка? — обратил его внимание Нарцисс. — Конечно, если этот вой можно назвать музыкой.

— Даже мое безумное воображение отвергает подобную чушь! — с жаром возразил конструктор. — Согласен, мое подсознание слегка повернуто, но оно логично, пусть и по-своему. Оно ни за что не построило бы машину для превращения земли в музыку, даже если бы это было возможно.

— Но она же превращает, разве нет?

— Ничего подобного! Интересно, что заказал мне Хоппер? Он все время болтал что-то о заводах и зрительных залах.

— Он сейчас сам будет, — сказал Нарцисс. — У него и спросишь.

Гэллегер не ответил. Он прикинул, не потребовать ли еще пива, но передумал и вместо этого сел к органу, чтобы смешать себе путную выпивку. Потом уселся на генераторе, носившем многозначительное название «Чудовище». Разочарованный результатом, пересел на второй генератор, поменьше, по прозвищу «Тарахтелка».

Обычно Гэллегеру лучше думалось на «Тарахтелке».

Выпивка смазала его мозг, уже довольно плотно затянутый парами алкоголя. Машина без конечного продукта… земля, превращающаяся в ничто. Гмм. Материя не может исчезать, как кролик в шляпе фокусника, она должна куда-то деваться. Превращаться в энергию?

Скорее всего, нет. Машина не производила энергии. Провода и штепсели доказывали, что для работы машине требовалось электричество.

Итак…

Что «итак»?

Попробуем с другой стороны. Подсознание Гэллегера — Гэллегер Бис — построило это устройство по какой-то логически объяснимой причине, усиленной поступлением трех тысяч кредитов. Эту сумму он получил от трех разных людей, и должен был сделать, скорее всего, три разные вещи.

Которая из них подходила к этой машине?

Составим уравнение. Назовем А, В и С. Примем назначение машины — разумеется, не ее саму, за х. Тогда А, или В, или С = X.

Нет, не совсем. Символ А представляет не Делла Хоппера, а лишь то, что ему нужно, и не определяет назначение машины.

Или, может, то, что нужно таинственному Дж. У. или не менее таинственному Толстячку.

Хотя Толстячок был чуть менее таинственным. У Гэллегера имелась тут подсказка, впрочем, непонятно, стоящая ли чего-либо. Если Дж. У. это В, в таком случае Толстячок будет С плюс жировая ткань. И что получим?

Жажду и шум в голове.

Гэллегер потребовал еще пива, оторвав Нарцисса от зеркала. Он постучал пятками по «Тарахтелке», скривился, прядь черных волос упала ему на глаза.

Тюрьма?

Нет, где-то должно быть другое решение. Например, акции «Любого Задания». Зачем Гэллегер Бис купил их на четыре тысячи, если они падали?

Если бы он мог найти ответ на это, возможно, он бы ему помог. Гэллегер Бис не делал ничего просто так. А кстати, что за фирма эти «Любые Задания»?

Он включил в видеофоне информатор Манхеттена. К счастью «Любые Задания» оказались корпорацией, зарегистрированной государством, и имели конторы на острове. На экране появилось трехмерное объявление:

ЛЮБЫЕ ЗАДАНИЯ МЫ ДЕЛАЕМ ВСЕ ВИД RED 4–1400-М

Итак, у него есть номер видеофона фирмы, это уже кое-что. Когда он начал набирать RED, в дверь позвонили. Нарцисс неохотно оторвался от зеркала и пошел открывать. Вернулся он в компании похожего на бизона мистера Хоппера.

— Прости за опоздание, — загремел Хоппер. — Мой шофер поехал на красный свет, и какой-то фараон нас остановил. Пришлось на него наорать.

— На шофера?

— На фараона, конечно. Ну и где оно у тебя?

Гэллегер облизнул зубы. Неужели Гэллегер Бис действительно пнул под зад этого огроменного типа? Это была неприятная мысль.

Он указал на машину.

— Вот…

Оставалось надеяться, что именно Хоппер заказывал машину, которая пожирает землю.

Глаза Хоппера округлились от удивления. Он искоса глянул на Гэллегера, потом подошел к машине и осмотрел ее со всех сторон. Он выглянул в окно, но, видимо, яма не очень его заинтересовала. Наконец повернулся к Гэллегеру.

— Это она и есть? Совершенно новый принцип?

И снова никаких подсказок. Гэллегер выдавил слабую улыбку. Хоппер продолжал таращиться на него.

— Ладно, — сказал он. — И как ею пользоваться?

Гэллегер ухватился за соломинку.

— Лучше я вам покажу, — предложил он, подошел к окну и передвинул рычажок. Машина тут же запела «Больницу Святого Джекоба», щупальца удлинились и начали пожирать землю. Дырка в трубке открылась, диск с канавкой закружился.

Хоппер ждал.

— Ну и что? — сказал он наконец.

— Вам не нравится?

— Откуда мне знать? Я даже не знаю, что она делает. Экрана нет?

— Разумеется, есть, — сказал Гэллегер, совершенно сбитый с толку. — Он в этом цилиндре.

— Где?! — Хоппер набычился. — В этом цилиндре?

— Угу.

— За… — похоже было, что Хоппер сейчас задохнется.

— За каким дьяволом он там? Ведь у человека нет рентгеновских глаз!

— А должны быть? — пробормотал Гэллегер, совершенно запутавшись. — Вы хотели экран для рентгеновских глаз?

— Ты все еще пьян! — рявкнул Хоппер. — Или совсем спятил.

— Подождите минутку. Может, я ошибся…

— Ошибся?!!

— Скажите мне только одно: что я должен был для вас сделать?

Хоппер трижды вдохнул и выдохнул.

— Я спросил тебя, — произнес он холодным, размеренным голосом, — можешь ли ты разработать метод проекции трехмерного изображения, которое будет видно под любым углом — спереди, сзади или сбоку — без искажения. Ты сказал, что сможешь, и я дал тебе тысячу кредитов аванса. Я уже присмотрел несколько фабрик, чтобы можно было сразу же начать производство, мои люди ищут подходящие зрительные залы, я планирую кампанию по продаже приставок к домашним телевизорам. А сейчас, мистер Гэллегер, я пойду к своему юрисконсульту и скажу ему, чтобы он прижал тебя как следует.

И он вышел, фыркая, как разъяренный кот. Робот тихо прикрыл дверь, вернулся и, не дожидаясь приказания, отправился за пивом. Гэллегер остановил его.

— Мне нужно покрепче, — простонал он, смешивая себе выпивку. — Нарцисс, выключи эту чертову машину. У меня уже сил нет.

— Во всяком случае, кое-что ты узнал, — утешил его робот, — эту машину ты сделал не для Хоппера.

— Точно. Я сделал ее для… гмм… или для для Дж. У., или для Толстячка. Еще бы узнать, кто они такие…

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал робот. — Почему бы тебе не расслабиться, слушая мой пленительный мелодичный голос? Я могу почитать тебе.

— Он не мелодичный, — ответил Гэллегер. — Скрипишь, как не смазанная дверь.

— Это для твоих ушей. А у меня другие чувства. Для меня твой голос звучит кваканьем жабы-астматички. Ты не можешь видеть меня, как я себя вижу, и точно также не можешь меня слышать, как я себя слышу. Что ж, может, это и к лучшему. Ты бы упал в обморок от наслаждения.

— Нарцисс, — терпеливо произнес Гэллегер, — я пытаюсь сосредоточиться. Ты не мог бы заткнуться?

— Мое имя не Нарцисс, — ответил робот. — Меня зовут Джо.

— Значит, отныне у тебя другое имя. Давай-ка вспомним… Я проверял «Любые Задания». Что это был за номер?

— RED 4–1400-М.

Гэллегер сел к видеофону. Секретарша, с которой он связался, рада была бы помочь ему, но не могла сообщить ничего важного.

«Любые Задания» была акционерной компанией со связями по всему миру. Когда какой-нибудь клиент что-то ей заказывал, она через других своих клиентов связывалась с подходящей фирмой и заключала контракт. Суть заключалась в том, что «Любые Задания» финансировала эти операции и получала комиссионные. Это было довольно сложно, и Гэллегер ничего не понял.

— Скажите, в вашей картотеке есть моя фамилия?.. А можете вы сказать, кто такой Дж. У.?

— Дж. У.? Простите, но мне нужна полная фамилия…

— Мне она неизвестна. А дело важное.

Гэллегер долго упрашивал и наконец уговорил секретаршу. Единственным работником «Любых Заданий», имеющим инициалы Дж. У., оказался некий Джексон Уордел, пребывающий сейчас на Каллисто.

— И давно он там?

— Он там родился, — ответила секретарша, — и никогда не бывал на Земле. Я уверена: мистер Уордел не может быть человеком, которого вы ищите.

Гэллегер согласился с нею. Спрашивать о Толстячке было бесполезно, и он с легким вздохом выключил видеофон. И что теперь?

Зазвонил видеофон, и на экране появился толстощекий лысеющий человечек, он морщил лоб от напряжения. При виде конструктора он облегченно рассмеялся.

— Наконец-то, мистер Гэллегер, — сказал он. — Я уже час пытаюсь с вами связаться. Наверное, линия не в порядке. Боже мой, я думал, вы сами свяжетесь со мной!

Сердце Гэллегера радостно стукнуло. Толстячок… ну конечно!

Наконец-то колесо фортуны завертелось. Толстячок — восемьсот кредитов. Аванс. Но за что? За машину? Может, он сделал машину для Толстячка? Гэллегер молил судьбу, чтобы Толстячку требовалась машина, которая пожирает землю и поет «Больницу Святого Джекоба».

Изображение на экране затуманилось и замерцало.

— Что-то неладно на линии, — торопливо произнес Толстячок. — Мистер Гэллегер, вы нашли способ?

— Разумеется, — сказал Гэллегер. Если бы только он мог что-нибудь вытянуть из этого типа, хоть какое-то указание о сущности заказа…

— Чудесно! «Любые Задания» подгоняют меня. Я тянул, сколько мог, но ждать вечно они не будут. Кафф усиливает нажим, а я не могу обойти старый устав…

Экран погас.

В бессильной ярости Гэллегер едва не откусил себе язык. Он принялся быстро расхаживать по лаборатории. Толстячок позвонит еще раз, это несомненно. И тогда первым вопросом, который задаст ему Гэллегер, будет: «Кто вы такой?»

Время шло.

Гэллегер застонал и попытался сам связаться с Толстячком: попросил коммутатор проверить, с каким номером он говорил.

— Извините, сэр, но связь была не через коммутатор. Мы не можем установить, с кем вы говорили.

Десять минут спустя Гэллегер перестал ругаться, дернул шляпу с железной статуи собаки, некогда украшавшей газон, и направился к двери.

— Я ухожу, — бросил он Нарциссу. — Следи за этой машиной.

— Хорошо, но только одним глазом, — согласился робот.

— Второй нужен мне для созерцания собственной красоты. Почему бы тебе не выяснить, кто такой Кафф?

— Кто?

— Кафф. Толстячок упомянул о нем. Сказал, что он усиливает нажим…

— Точно! О чем же он еще болтал? Что не может обойти старой заставы…

— Устава. То есть закона.

— Да знаю я, что такое устав! — рявкнул Гэллегер. — Не полный же я идиот… по крайней мере, пока. Ты говоришь, Кафф? Попробую воспользоваться информатором еще раз.

В списке оказалось шесть человек с этой фамилией. Учитывая пол, Гэллегер вычеркнул половину, затем исключил фирму «Кафф-Линкс Мэньюфэкчуринг Компани» и осталось двое: Макс и Фредерик. Соединившись с Фредериком, он увидел худого пучеглазого парнишку, явно не достигшего совершеннолетия. Гэллегер окинул его убийственным взглядом и разъединился, оставив остолбеневшего Фредерика гадать, кто же это звонил.

Оставался еще Макс Кафф. Вероятно, он и был искомой персоной. Гэллегер убедился в этом, когда камердинер Макса Каффа переключил разговор на городскую контору, где секретарша сообщила, что мистер Кафф проводит время в клубе «Аплифт».

— Вот как? А кто такой этот Кафф?

— Я вас не понимаю.

— Ну, чем он занимается?

— Мистер Кафф ничем не занимается, — ледяным тоном сообщила девушка. — Мистер Кафф — муниципальный советник.

Это было интересно. Гэллегер поискал шляпу, нашел ее у себя на голове и попрощался с роботом, который даже не потрудился ответить.

— Если Толстячок позвонит еще раз, — сказал конструктор, — спроси, как его зовут. Понял? И следи за этой машиной — вдруг она захочет преобразиться или что-нибудь в этом роде.

Позаботившись обо всем, Гэллегер вышел из дома. Дул холодный осенний ветер, обрывая сухие листья с деревьев. Пролетело несколько воздушных аэротакси, но Гэллегер остановил наземное, желая знать, как они поедут. У него было смутное предчувствие, что звонок Максу Каффу даст ему немного. С таким типом нужно держать ухо востро, особенно если он может «усиливать нажим»…

— Куда едем?

— Клуб «Аплифт». Знаете, где это?

— Нет, — ответил водитель, — но сейчас узнаю. — Он нажал клавишу информатора на приборной доске. — В городе, но довольно далеко.

— Вот и хорошо, — сказал Гэллегер и откинулся на сиденье, погрузившись в мрачные мысли.

Почему все клиенты были такими неуловимыми? Как правило призраки не пользовались его услугами, однако Толстячок оставался лицом без фамилии, просто лицом, совершенно не знакомым Гэллегеру. А кто такой Дж. У. вообще неизвестно. Только Делл Хоппер обрел реальную форму, и Гэллегер очень жалел об этом — повестка в суд лежала у него в кармане.

«Мне нужно выпить, — сказал сам себе Гэллегер. — Вот и все дела. Я давненько не был пьян. Во всяком случае, по моим меркам».

Через некоторое время такси остановилось у здания, которое когда-то было особняком из кирпича и стекла. Заброшенное, теперь оно выглядело довольно мрачно. Гэллегер вышел из машины, расплатился с водителем и подошел к дому. Небольшая вывеска извещала, что это и есть клуб «Аплифт». Поскольку звонка не было, Гэллегер просто открыл дверь и вошел.

И тут же ноздри его заходили ходуном, как у боевого коня, почуявшего запах пороха. Здесь пили. Ведомый инстинктом почтового голубя Гэллегер направился прямо к бару, расположенному у стены зала, наполненного стульями, столами и людьми. Какой-то человек с печальным лицом и в шляпе играл в углу на электрическом бильярде. Когда Гэллегер подошел, печальный мужчина посмотрел на него и преградил путь.

— Ищешь кого-то? — буркнул он.

— Ага, — ответил Гэллегер. — Макса Каффа. Мне сказали, будто он здесь.

— Минуточку, — сказал печальный тип. — Что тебе от него нужно?

— Мне нужен Толстячок, — с ходу ляпнул Гэллегер.

Холодные глаза внимательно изучали его.

— Кто?

— Ты его не знаешь. Но Макс знает.

— Макс хочет тебя видеть?

— Конечно.

— Ну ладно, — с сомнением произнес печальный тип.

— Макс в «Трех Звездах», у него сегодня обход баров. Если он начнет…

— «Три Звезды»? А где это?

— Брод-авеню, четырнадцать.

— Спасибо, — сказал Гэллегер и вышел, окинув бар тоскливым взглядом. Еще не время. Сначала дела — потом все прочее.

«Три Звезды» оказались обычным притоном, где на стенах демонстрировали веселые фильмы. Были они стереоскопическими и довольно гнусными. Задумчиво посмотрев на экран, Гэллегер обвел взглядом гостей. Их было немного. Внимание его привлек сидящий у одного конца бара мощный тип с гарденией в бутоньерке и крикливым бриллиантом на пальце. Гэллегер подошел к нему.

— Мистер Кафф?

— Да, — ответил мужчина, поворачиваясь на стуле, как Юпитер вокруг своей оси. Слегка покачиваясь, он уставился на Гэллегера.

— А ты кто такой?

— Я…

— Впрочем, неважно, — подмигнул Кафф. — Никогда после работы не говори, как тебя зовут на самом деле. Прячешься, да?

— Что?

— Я это с первого взгляда узнаю. Ты… ты… — Кафф наклонился вперед, принюхиваясь. — Ты пил!

— Пил, — горько ответил Гэллегер.

— Ну так выпей и со мной, — предложил Кафф. — Я уже дошел до «Д» — дайкири. Тим! — заорал он. — Еще один дайкири для моего друга! Одна нога здесь, другая там. И подумай о «Е».

Гэллегер скользнул на стул рядом с Каффом и пригляделся к своему собеседнику. Советник был в немалом подпитии.

— Да, — сказал Кафф, — лучше всего пить по алфавиту. Начинаешь с «А» — абсента, а потом по порядку — бренди, виски, голдвассер, дайкири…

6 Этот мир — мой!

— А потом?

— Разумеется «Е», — с легким удивлением заметил Кафф. — Egri Burgundi. О, вот и дайкири для тебя. Поехали!

Выпили.

— Послушайте, — сказал Гэллегер. — Мне нужно поговорить с вами о Толстячке.

— О ком?

— О Толстячке, — сказал Гэллегер, многозначительно подмигнув. — Ну, вы знаете. Нажим, устав… знаете?

— Ах, о нем! — Кафф вдруг расхохотался. — Толстячок, да? Это хорошо. Это очень хорошо. Это ему подходит.

— А разве его зовут не похоже? — хитро спросил Гэллегер.

— Ничуть! Толстячок, надо же!

— Его фамилия через «е» или «и»?

— И то и другое, — ответил Кафф. — Тим, где эгри? А, уже готов? Ну, вздрогнули, старик!

Гэллегер прикончил дайкири и занялся эгри. Что делать теперь?

— Ну, так что с Толстячком? — рискнул спросить Гэллегер.

— Никогда не отвечаю на вопросы, — ответил Кафф, неожиданно трезвея. Он недоверчиво уставился на Гэллегера. — А ты наш? Что-то я тебя не знаю.

— Я из Питсбурга. Мне велели прийти в клуб, когда приеду.

— Что-то тут не так, — заметил Кафф. — Ну, да неважно. Я закончил пару дел и веселюсь.

На «Ж» они выпили «желтый шар», на «3» — «зеленого дьявола».

— Теперь истерн, — довольно сказал Кафф. — Его подают только в этом баре, а потом приходится пропускать буквы. Я не знаю ничего на «К».

— Клойстеркеллер, — заплетающимся языком подсказал Гэллегер.

— Кло… как? Что это такое? Тим! — позвал Кафф бармена. — Есть у тебя клойстеркеллер?

— Нет, сэр, — ответил Тим.

— Тогда поищем, где есть. А ты молодец, старина. Пошли вместе, ты мне нужен.

Гэллегер послушно пошел за ним. Поскольку Кафф не желал говорить о Толстячке, нужно было завоевать его доверие, и лучшим способом было пить вместе с ним. К сожалению, алфавитная попойка оказалась нелегким делом. Гэллегер был уже на грани, а жажда Каффа все еще не была утолена.

— «Л»? Что у нас на «Л»?

— Лакрима Кристи. Или либфраумилх.

— О боже!

Некоторое облегчение доставило возвращение к мартини, но после ореховой у Гэллегера закружилась голова. На «Р» он предложил рислинг, но Кафф не хотел о нем и слышать.

— Тогда рисовую водку.

— Хорошо. Рисовую… эй! Ого, да ведь мы пропустили «Н»! Придется возвращаться к «А»!

С большим трудом Гэллегер уговорил его не делать этого; Каффа явно очаровало экзотическое название: нг га по. Затем они продолжили путешествие по алфавиту: сакэ, текила, «уникум», флип, хеннесси.

— «Ч»?

Сквозь пары алкоголя они посмотрели друг на друга. Гэллегер пожал плечами и огляделся. Интересно, как мы попали в этот роскошный клубный кабинет? Одно ясно, это не «Аплифт».

— «Ч», — настаивал Кафф. — Ну же, не подведи, старина!

— Пшеничная, — осенило Гэллегера.

— Здорово! Осталось совсем немного. «Ш» — шартрез… а что там после «Ш»?

— Толстячок. Помните?

— А, Толстячок Смит, — сказал Кафф, заливаясь неудержимым смехом. По крайней мере, это прозвучало как «Смит». — Толстячок. Это ему здорово подходит.

— А как его зовут? — настаивал Гэллегер.

— Кого?

— Толстячка.

— Никогда о таком не слышал, — сказал Кафф и захохотал. Подошел посыльный и коснулся плеча советника.

— К вам пришли.

— Хорошо. Сейчас вернусь, старина. Все знают, где меня можно найти… в основном здесь. Никуда не уходи. Осталось еще «Ш» и… и все, что после нее.

Он исчез из виду. Гэллегер оставил нетронутый стакан, поднялся и пошатываясь направился к холлу. На глаза ему попался стоявший видеофон. Под влиянием внезапного импульса он вошел в кабину и набрал номер лаборатории.

— Снова накачался, — сказал Нарцисс, едва его лицо появилось на экране.

— Святая истина, — согласился Гэллегер. — Я надрался, как… ик!.. как свинья. Но у меня кое-что есть.

— Лучше позаботиться о личной охране, — сказал робот.

— Едва ты ушел, сюда вломились какие-то бандиты. Тебя искали.

— Кто меня искал? Повтори?

— Трое бандюг, — терпеливо повторил Нарцисс. — Главный был худой и высокий, пиджак в клетку, желтые волосы и золотой зуб спереди. Остальные…

— Мне не нужно описание, — рявкнул Гэллегер. — Скажи просто, что случилось.

— Я уже все сказал. Они хотели тебя похитить. Потом решили украсть машину, но я их выставил; для робота я довольно силен.

— С машиной ничего не случилось?

— А со мной? — обиделся Нарцисс. — Я куда важнее какой-то там игрушки. Тебя не волнуют мои раны?

— Нет, — ответил Гэллегер. — А они у тебя есть?

— Конечно, нет. Но ты мог бы и поинтересоваться…

— С машиной все в порядке?!!

— Я не подпустил их к ней, — сказал робот. — Чтоб тебе лопнуть!

— Я еще позвоню, — сказал Гэллегер. — Сейчас мне нужен черный кофе.

Он выбрался из кабины. К нему направлялся Макс Кафф. За советником шли трое мужчин.

Один из них остановился на полпути и удивленно разинул рот.

— Это тот самый тип, шеф. Гэллегер. Это с ним вы пили?

Гэллегер попытался сфокусировать глаза, и изображение стало четче. Перед ним стоял высокий худой мужчина в клетчатом пиджаке, с желтыми волосами и золотым зубом.

— Стукните его, — приказал Кафф. — Быстрее, пока он не закричал, и пока вокруг никого нет. Гэллегер, значит? Ну, хитрюга!

Гэллегер еще заметил, как что-то летит в сторону его головы, и хотел спрятаться в кабину видеофона, как улитка в раковину. Ничего не вышло, а потом перед глазами вспыхнул ослепительный свет.

«Главная проблема с общественной культурой, — сонно думал Гэллегер, — заключается в том, что она одновременно испытывает рост и окостенение внешней оболочки. Цивилизацию можно сравнить с цветочной клумбой — каждое отдельное растение является составной частью культуры. Рост растений — это прогресс. Технология, этот цветок с утраченными иллюзиями, получила некогда солидную инъекцию питательной смеси в виде войн, заставивших ее развиваться по необходимости. Но ни одна цивилизация не может считаться удовлетворительной, если сумма ее частей не равна целому.

Цветок этот глушил другое растение, которое развило в себе способности к паразитированию и перестало пользоваться корнями, обвиваясь вокруг цветка, карабкаясь по его стеблю и листьям. Такими удушающими лианами были религия, политика, экономика, культура — устаревшие формы, которые изменялись слишком медленно, обгоняемые пламенной кометой точных наук, пылающей на необъятном небе новой эры. Когда-то давно писатели считали, что в будущем — в их будущем — социологическая модель будет иной. В эру космических кораблей исчезнут такие нелогичные поступки, как биржевые спекуляции, грязная политика или гангстеризм. Однако этим теоретикам не хватило прозорливости, и эру космических кораблей они отнесли к слишком далекому будущему.

А ведь Ли сел на Луну еще до того, как вышли из употребления автомобили с карбюраторами.[14]

Великие войны первой половины двадцатого века придали технике огромное ускорение, которое не исчерпалось и доныне. К сожалению, обычных людей больше интересовали продолжительность рабочего дня и инфляция. Единственный период единодушия пришелся на время великих проектов, вроде Программы Миссисипи и тому подобного. Наконец, это было время хаоса, реорганизации, стремительной замены старых понятий новыми и метаниями от одной крайности к другой. Профессия адвоката, например, стала настолько сложной, что группам экспертов приходилось использовать счетчики Педерсена и электронные мозги Меканистра для того, чтобы делать свои натянутые выводы, тут же воспаряющие в неизведанные пространства символической логики. Убийцу могли оправдать, если он не признавал себя виновным. А даже если признавал, имелись способы опровержения солидных юридических доказательств. Прецеденты утратили свое значение. В этом безумном лабиринте власти обращались к незыблемым историческим фактам, которые зачастую оборачивались против них самих.

Так шло год за годом. Попозже социология догонит развитие техники, но пока до этого далеко. Экономический азарт достиг небывалого в истории уровня. Требовался гений, чтобы разобраться во всеобщей неразберихе. Мутации, вызванные извечной склонностью природы к шуткам, дали наконец таких гениев, но пройдет еще много времени, прежде чем будет найдено удовлетворительное решение. Понятно, что выживет тот, кто имеет большую способность к адаптации, запас всесторонних практических и непрактических знаний, а также опыт во всем. То есть в предметах растительного, животного и минерального происхождения…»

Гэллегер открыл глаза. Видно было немного. Главным образом потому, что его швырнули на стол лицом вниз, он это сразу же определил. Собравшись с силами, он сел. Он не был связан и находился на слабо освещенном чердаке, похожем на склад и переполненном всевозможной рухлядью. С потолка слабо светила лампа. Была здесь и дверь, но перед ней стоял тип с золотым зубом. По другую сторону стола сидел Макс Кафф, он старательно наливал виски в стакан.

— Я тоже хочу, — слабым голосом сообщил Гэллегер.

Кафф взглянул на него.

— А, проснулся. Извини, Блэзер стукнул тебя слишком сильно.

— Да, ничего. Я бы и так потерял сознание. Эта алфавитная выпивка — страшная штука.

— Хоп! — сказал Кафф, придвигая стакан Гэллегеру и наливая себе другой. — Хитро было придумано — держаться меня, то есть единственного места, где парням не пришло бы в голову тебя искать.

— Это у меня врожденное, — скромно заметил Гэллегер. Виски его оживило, но в голове еще не совсем прояснилось.

— Эти ваши… гмм… сообщники пытались меня похитить, верно?

— Угу. Но тебя не было дома. Этот твой робот…

— Он просто чудо.

— Слушай, Блэзер сказал мне о машине, которую ты сделал. Я бы не хотел, чтобы Смит наложил на нее лапу.

Толстячок Смит. Гмм. Мозаика вновь разлетелась. Гэллегер вздохнул. Если он сыграет втемную…

— Смит ее еще не видел.

— Я знаю, — сказал Кафф. — Мы прослушиваем его видеофон. Один из наших агентов узнал, что Смит сказал «Любым Заданиям», будто некий человек работает над проблемой, понял? К сожалению, он не назвал фамилию этого 166 человека. Мы могли только следить за Смитом, прослушивать его разговоры и ждать, когда он с тобой свяжется. А потом… в общем, мы поймали этот звонок, и ты сказал ему, что устройство у тебя есть.

— Ну и что?

— Мы тут же прервали ваш разговор, и Блэзер с парнями отправился к тебе. Я же говорил, что не хочу, чтобы Смит получил этот контракт.

— Вы ничего не говорили о контракте, — сказал Гэллегер.

— Не валяй дурака. Смит сказал «Любым Заданиям», что выложил тебе всю историю.

Может, так оно и было, но Гэллегер был тогда под мухой, и все это выслушивал Гэллегер Бис, следовательно, информация хранилась в подсознании.

Кафф рыгнул и отставил стакан.

— Потом поговорим. Ну и отравился я, даже думать не могу. Но я не хочу, чтобы Смит заполучил эту машину. Твой робот не дает нам к ней подойти. Ты свяжешься с ним по видео и отправишь куда-нибудь, чтобы парни могли принести машину сюда. Отвечай «да» или «нет». Если «нет», я еще вернусь сюда чуть погодя.

— Нет, — сказал Гэллегер. — Вы меня все равно прикончите, чтобы я не сделал Смиту еще одну машину.

Веки Каффа медленно опустились на глаза, и какое-то время он сидел неподвижно, словно заснул. Потом он невидящим взглядом посмотрел на Гэллегера и встал.

— Значит, увидимся позже. — Он энергично потер лоб.

— Блэзер, следи за этой глистой.

Человек с золотым зубом выступил вперед.

— С вами все в порядке?

— Конечно. Но думать я не могу… — Кафф скривился. — Турецкая баня — вот что мне нужно.

Он подошел к двери, ведя за собой Блэзера. Гэллегер заметил движения губ советника и прочел несколько слов.

— …упьется… позвонить роботу… попробуйте…

Кафф вышел, а Блэзер вернулся в комнату, сел напротив Гэллегера и подвинул тому бутылку.

— Не бери в голову, — успокоил он. — Глотни вот немного, полегчает.

«Хитрецы, — подумал Гэллегер. — Думают, если я напьюсь, то сделаю все, что им нужно. Гмм…»

У дела имелся еще один аспект. Когда Гэллегер бывал полностью под воздействием алкоголя, управление принимало его подсознание. А Гэллегер Бис был уникальным изобретателем, безумным, но гениальным.

Гэллегер Бис наверняка найдет выход из этого положения.

— Вот и правильно, — сказал Блэзер, видя, как исчезает алкоголь. — Еще одну. Макс отличный парень, он на тебя не в обиде. Вот только он не любит, если кто-то мешает его планам.

— Каким планам?

— Ну, как в случае со Смитом, — объяснил Блэзер.

— Понятно.

Гэллегер содрогнулся. Предстояло так накачаться спиртным, чтобы подсознание смогло выбраться наружу. Он продолжал пить.

Возможно, он просто перестарался. Обычно Гэллегер очень старательно мешал свои напитки, а на этот раз все составляющие уравнения в сумме дали ноль. Он видел, как поверхность стола медленно приближается к его носу, почувствовал мягкий, почти приятный удар и захрапел. Блэзер поднял его и встряхнул.

— И что они т-теперь за водку делают, — прохрипел Гэллегер. — Вино, женщины и песни… вино, вино, вино… К-красное.

— Вина ему захотелось, — буркнул Блэзер. — Этот тип пьет как промокашка.

Он еще раз встряхнул Гэллегера, но без толку. Буркнув что-то еще, Блэзер вышел.

Гэллегер услышал, как закрылась дверь, попытался сесть, но упал со стула и больно приложился головой о ножку стола.

Это подействовало лучше ведра холодной воды. Пошатываясь, Гэллегер поднялся на ноги. Комната на чердаке была пуста, если не считать его самого и всякой рухляди. Очень осторожно он подошел к двери и попытался ее открыть. Заперто. Мало того, дверь была еще обита стальным листом.

— Ну, дела… — бормотнул конструктор. — В кои-то веки мне понадобилось мое подсознание, а оно не желает показываться. Черт возьми, как же отсюда выбраться?

Выхода не было. Комната не имела окон, а дверь была заперта намертво. Гэллегер направился к груде старой мебели. Диван. Коробка с бумагой. Подушки. Свернутый ковер. Мусор.

Он нашел кусок провода, пачку слюды и еще пару мелочей, а когда сложил все вместе, образовалось нечто, похожее на пистолет или миксер. Выглядело это довольно жутковато, словно какой-то марсианский излучатель.

Затем Гэллегер вернулся к стулу и сел, всей силой воли заставляя себя протрезветь. Дело шло неважно. Когда вновь послышались шаги, в голове у него все еще шумело.

Дверь открылась, вошел Блэзер. Гэллегер едва успел спрятать свое изобретение под стол.

— Ты уже вернулся? Я думал, это Макс.

— Он скоро придет, — пообещал Блэзер. — Как ты себя чувствуешь?

— В голове шумит. Я бы еще выпил. Та бутылка уже кончилась. — Он действительно прикончил ее, вылив остатки в какую-то дыру.

Блэзер запер дверь и подошел. Гэллегер встал, потерял равновесие и споткнулся. Гангстер заколебался, а Гэллегер вытащил свой пистолет-миксер и поднес к глазам, глядя сквозь ствол на лицо Блэзера.

Бандит потянулся за пистолетом, однако жуткое устройство, которое Гэллегер направил на него, не давало ему покоя, и он остановился, размышляя, что бы это могло быть. В следующую секунду он все же решил действовать, но тут Гэллегер, пренебрегая правилами честного поединка, пнул противника в пах. Когда Блэзер согнулся пополам, Гэллегер воспользовался этим, бросился на него и повалил на пол яростными ударами всех четырех конечностей. Блэзер по-прежнему пытался достать свое оружие, но самый первый коварный удар здорово мешал ему.

Гэллегер все еще был слишком пьян, чтобы координировать свои движения, поэтому он просто взгромоздился на противника и принялся методично обрабатывать его солнечное сплетение. Тактика себя оправдала. Через некоторое время ему удалось вырвать у Блэзера пистолет и треснуть рукояткой по гангстерскому кумполу.

На этом все и кончилось.

Гэллегер встал, разглядывая свое изобретение и гадая, чем же это могло быть по мнению Блэзера. Вероятно, генератором лучей смерти. Он слабо усмехнулся. В кармане бандита он нашел ключ, открыл дверь и спустился по лестнице. Пока все шло неплохо.

Слава изобретателя имела свои положительные стороны. По крайней мере, удалось отвлечь внимание Блэзера от фактического положения вещей.

И что теперь?

Дом оказался заброшенным четырехэтажным строением возле бани. Гэллегер выбрался через окно и удрал со всех ног. Вскоре он уже сидел в аэротакси, которое мчалось в сторону окраины. Тяжело дыша, он включил воздушный фильтр и пустил холодный ветерок, чтобы охладить вспотевшее лицо. Высоко на черном осеннем небе появилась полная луна. Сквозь окошко в полу видны были светлые полосы улиц, пересекаемые ослепительными диагоналями автострад верхнего уровня.

Смит. Толстячок Смит. Каким-то образом он связан с «Любыми Заданиями». Гэллегер заплатил пилоту и из осторожности высадился на крыше дома в районе Уайт-Вэй. Найдя кабину видеофона, он связался со своей лабораторией. На экране появился робот.

— Нарцисс…

— Джо, — поправил робот. — Ты снова надрался. Когда ты протрезвеешь?

— Заткнись и слушай. Что произошло за это время?

— Не так уж много.

— Эти бандиты приходили еще раз?

— Нет, — сказал Нарцисс, — но приходили двое полицейских. Помнишь повестку в суд? Ты должен был явиться в пять часов.

Повестка… Ах, да: Делл Хоппер, тысяча кредитов.

— Они ждут?

— Нет, я сказал им, что ты принял снотворное.

— Зачем?

— Чтобы они тут не крутились. Теперь ты можешь вернуться домой, но будь осторожен.

— В чем дело?

— Это твои проблемы, — ответил Нарцисс. — Купи себе накладную бороду. Я свое дело сделал.

— Хорошо, — сказал Гэллегер. — Свари мне черный кофе, да побольше. Звонил еще кто-нибудь?

— Из Вашингтона. Какой-то командор космической полиции. Он не представился.

— Космической полиции? Они тоже меня ищут? Чего ему было нужно?

— Тебя, — сказал робот. — До свидания. Ты не дал мне допеть песенку.

— Свари кофе, — напомнил Гэллегер вслед тающему изображению.

Он вышел из кабины и постоял немного, размышляя и глядя на небоскребы Манхеттена, испещренные неправильными узорами освещенных окон: прямоугольных, круглых, овальных, полукруглых и даже звездчатых.

Звонок из Вашингтона.

Хоппер усиливает нажим.

Макс Кафф и его мальчики.

Толстячок Смит.

Наиболее обещающим казался Смит. Гэллегер еще раз вошел в кабину и набрал номер «Любых Заданий».

— Извините, но мы уже закончили.

— Это очень важно, — настаивал Гэллегер. — Мне нужна информация. Я должен связаться с человеком…

— Мне очень жаль…

— С-М-И-Т, — произнес по буквам Гэллегер. — Вы просто проверьте по списку, хорошо? Или вы хотите, чтобы я перерезал себе горло у вас на глазах? — Он начал рыться в кармане.

— Может, вы позвоните завтра…

— Завтра будет слишком поздно. Очень прошу вас, поищите, пожалуйста.

— Мне очень жаль…

— Я акционер «Любых Заданий»! — рявкнул Гэллегер.

— Предупреждаю вас!..

— А… вообще-то это не принято, но… Говорите, Смит? Минуточку. Как его имя?

— Этого я не знаю. Найдите мне всех Смитов.

Девушка исчезла и вновь появилась с картотечным ящиком, снабженным надписью «СМИТ».

— Ого, — сказала она, просматривая карточки, — здесь несколько сотен Смитов.

Гэллегер застонал.

— Мне нужен толстый Смит, — с отчаянием сказал он. — Но это по картотеке не проверишь.

Секретарша поджала губы.

— Понимаю, это вы так шутите. Спокойной ночи! — Секретарша выключилась.

Гэллегер посидел, вглядываясь в экран. Несколько сотен Смитов. Не очень-то хорошо. То есть просто плохо.

Минуточку! Гэллегер Бис купил акции «Любых Заданий», когда они падали. Почему? Вероятно, он ожидал, что они поднимутся. Но акции, по словам Эрни, продолжали падать. В этом могла крыться подсказка.

Эрни он поймал у него дома и с ходу прижал к стене.

— Отмени свои встречи, мой вопрос не отнимет у тебя много времени. Узнай только, почему акции «Заданий» падают и позвони мне в лабораторию. А то я сверну тебе шею. Только быстро, понял?

Эрни согласился. Гэллегер выпил кофе в уличном автомате, осторожно прокрался домой и запер дверь на два замка.

Нарцисс танцевал перед большим зеркалом в лаборатории.

— Кто-нибудь звонил?

— Нет, никто. Взгляни на это грациозное па.

— Успею еще. Если кто-то придет, сообщи мне — я спрячусь, пока ты от него не избавишься. — Гэллегер крепко зажмурился. — Кофе готов?

— Черный и крепкий. На кухне.

Но сперва конструктор пошел в ванную, разделся, принял холодный душ и постоял под кварцевой лампой. Чувствуя себя чуть протрезвевшим, он вернулся в лабораторию с огромной чашкой горячего кофе, уселся на «Тарахтелку» и принялся отпаиваться.

— Ты похож на роденовского «Мыслителя», — заметил Нарцисс. — Я принесу тебе халат, а то твое мерзкое тело оскорбляет мое эстетическое чувство.

Гэллегер не слышал его. Он надел халат, потому что мерз после ванны, и продолжал прихлебывать кофе и смотреть в пространство.

Уравнение:. А или В или С равняется х. До сих пор он старался определить величины А, В и С. Возможно, это был не лучший способ. Дж. У., например, он вообще не нашел, Смит оставался неуловим, а Делл Хоппер (тысяча кредитов) никуда не годился.

Может, лучше было бы определить х. Должна же эта чертова машина иметь какое-то назначение. Да, она пожирала землю, но материю уничтожить невозможно, ее можно только преобразовать.

Земля входила в машину, а на выходе не было ничего.

Ничего видимого.

Свободная энергия?

Она невидима, но ее можно обнаружить приборами.

Вольтметром, амперметром, электроскопом…

Гэллегер еще раз включил машину. Ее пение было довольно громким, но в дверь никто не позвонил, а вскоре Гэллегер вновь поставил переключатель в нейтральное положение. Он так ничего и не узнал.

Позвонил Эрни, ему удалось добыть нужную информацию.

— Это было нелегко, пришлось воспользоваться несколькими хитрыми приемами. Но я узнал, почему акции «Любых Заданий» падают.

— Слава богу. Выкладывай.

— Понимаешь, «Задания» — это как бы крупная биржа заказов. Они нанимают подрядчиков для разных дел. В данном случае это большое административное здание, которое должно быть построено в центре Манхеттена. Вот только строительная фирма не может начать работу. Речь идет о больших деньгах, и пошли слухи, здорово навредившие акциям «Заданий».

— Валяй дальше.

— На всякий случай, — продолжал Эрни, — я собрал все, что смог. За этот заказ дрались две фирмы.

— Какие именно?

— «Аякс» и кто-то по фамилии…

— Случайно, не Смит?

— Почти, — подтвердил Эрни. — Таддеус Смейт. Пишется С-м-е-й-т.

Долгая тишина.

— Смейт, — повторил наконец Гэллегер. — Вот почему она не могла… Что? Нет, ничего. Я должен был догадаться.

— Когда он спросил Каффа, пишется ли фамилия Толстячка через «е» или «и», тот ответил, что через обе буквы. Смейт. Ха-ха!

— Заказ получил Смейт, — продолжал Эрни. — Он обошел «Аякс», однако у того оказалась волосатая лапа на самом верху. Они нашли какого-то советника, который устроил бучу, ссылаясь на старый муниципальный устав, и остановил Смейта. Парень ничего не может сделать.

— Почему?

— Потому, что устав запрещает ему блокировать движение на Манхеттене. Это касается и воздушного движения.

Клиент Смейта или, точнее, клиент «Любых Заданий» выкупил недавно участок, но права на воздушное движение над ним на девяносто девять лет принадлежат «Трансуорлд Страто». Ангары стратопланов находятся рядом с этим участком, а ты прекрасно знаешь, что стратопланы вертикально не стартуют. Они какое-то время летят по прямой, и взлетный коридор проходит точно над этим участком. С арендой все в порядке — девяносто девять лет линии «Трансуорлд Страто» имеют право использовать воздух над этим участком на высоте свыше пятнадцати метров от поверхности земли.

Гэллегер задумчиво смотрел на Эрни.

— Тогда как же Смейт собирался поставить там здание?

— Новый владелец имеет право на пространство с пятнадцати метров над поверхностью земли до центра планеты. Понимаешь? Большое восьмидесятиэтажное здание, у которого большинство этажей под поверхностью земли. Так уже кто-то делал, но Смейту мешают политики. Если Смейт не сможет выполнить условия контракта, работу получит «Аякс», а он идет рука об руку с тем советником.

— Да, с Максом Каффом, — сказал Гэллегер. — Я уже с ним познакомился. Но… что это за устав, о котором ты упоминал?

— Старый, но по-прежнему действующий. Нельзя мешать дорожному движению и препятствовать воздушному.

— Ну и что?

— Если копать яму под восемьдесят этажей, — объяснил Эрни, — придется извлечь массу земли и камней. Как вывезти все это, не мешая движению? Я даже не возьмусь рассчитать, сколько это будет тонн.

— Понимаю… — тихо произнес Гэллегер.

— Вот и все дело. Смейт получил контракт, но оказался в тупике. Он не может избавиться от земли, а вскоре «Аякс» получит заказ в свои руки и как-нибудь добьется разрешения на вывоз земли.

— Как он это сделает, если Смейт не может?

— Ты забываешь о советнике. Так вот, несколько недель назад в том районе закрыли несколько улиц для ремонта и устроили объезд у самого строительного участка. Движение там дикое, и самосвалы с землей забили бы все до предела. Разумеется, объезд этот временный… — Эрни коротко рассмеялся, — до тех пор, пока Смейт не откажется от контракта. Тогда объезд исчезнет, и «Аякс» сможет получить нужное разрешение.

— Гм, — Гэллегер оглянулся через плечо на машину. — Возможно, есть способ…

В дверь позвонили. Нарцисс вопросительно взглянул на хозяина.

— Окажи мне еще одну услугу, Эрни, — сказал Гэллегер. — Доставь мне сюда Смейта.

— Хорошо, я позвоню ему.

— Его видеофон прослушивают, лучше не рисковать. Ты не мог бы заехать к нему и привезти его сюда?

Эрни вздохнул.

— Тяжкий у меня хлеб. Ну, хорошо.

Экран погас. Гэллегер наконец обратил внимание на звонок и кивнул роботу.

— Посмотри, кто там. Сомневаюсь, чтобы Кафф попробовал еще какой-нибудь фокус, но… в общем, посмотри. Я покуда спрячусь в шкаф.

Он стоял в темноте, ожидая, напрягая слух и думая. Проблема Смейта была решена. Машина пожирала землю. Это был единственный эффективный способ избавления от вынутой земли, если не хотелось рисковать и устраивать водородный взрыв.

Восемьсот кредитов аванса за устройство или метод, позволяющий удалить достаточно земли, чтобы получить котлован для постройки подземного здания.

Что ж, возможно. Но куда же все-таки девалась вся эта земля?

Вернулся Нарцисс и открыл дверь шкафа.

— Пришел командор Джон Уолл. Он звонил из Вашингтона, помнишь?

— Джон Уолл?

Дж. У. — полторы тысячи кредитов! Третий клиент!

— Впусти его! — приказал Гэллегер. — Быстро! Он один?

— Да.

— Ну, быстрее же!

Нарцисс ушел и вернулся с хорошо сложенным седовласым мужчиной в мундире космической полиции. Уолл скупо улыбнулся Гэллегеру, его взгляд остановился на машине у окна.

— Это она?

— Добрый день, командор, — сказал Гэллегер. — Я… я почти уверен, что это она. Но сначала хотел бы обсудить с вами некоторые детали.

Уолл нахмурился.

— Деньги? Вряд ли вы будете шантажировать правительство. А может, я вас неверно оценил? Пятидесяти тысяч кредитов должно хватить вам на какое-то время. — Лицо его прояснилось. — Вы уже получили чек на полторы тысячи, и я могу выписать вам остальные, как только вы продемонстрируете мне ее в действии.

— Пятьдесят ты… — Гэллегер глубоко вздохнул. — Нет, дело, конечно, не в этом. Я просто хотел убедиться, что выполнил условия договора. Хочу быть уверен, что учел все пожелания.

Если бы только он мог узнать, что заказал Уолл! Может, тоже машину, пожирающую землю…

Надежды на это почти не было, но узнать все-таки следовало. Гэллегер жестом пригласил командора садиться.

— Но мы уже все детально обсудили…

— Лучше проверить еще раз, — настаивал Гэллегер. — Нарцисс, налей выпить господину командору.

— Спасибо, не нужно.

— Кофе?

— Буду весьма обязан. Итак, как я уже говорил вам несколько недель назад, нам требуется гибкий элемент ручного управления космическим кораблем, удовлетворяющий требованиям эластичности и сопротивления растяжению.

«Ого», — подумал Гэллегер.

Уолл наклонился вперед, глаза его заблестели.

— Космический корабль громоздок и сложен, и конструкция его требует, чтобы управляющие тяги шли не по прямой, а сворачивали, причем зачастую под острыми углами.

— Но…

— Представьте, — сказал Уолл, — что вы хотите повернуть кран, находящийся в двух кварталах отсюда. И сделать это надо, не выходя из лаборатории. Каким образом?

— Веревка. Провод. Трос.

— Который, следует добавить, мог бы огибать углы, как, например… нет, жесткий провод не мог бы. Однако, мистер Гэллегер, хочу повторить сказанное две недели назад: этот кран поворачивается очень туго, а поворачивать нужно довольно часто, сотни раз в день. Самые надежные стальные тросы оказались недостаточно прочными. Изгибы и натяжение быстро выводят их из строя. Вы понимаете?

Гэллегер кивнул.

— Конечно. Любой провод сломается, если то и дело сгибать его.

— С этой проблемой мы и обратились к вам, и вы ответили, что это можно сделать. Вам удалось?

Ручное управление, где тяги могут поворачивать и выдерживать постоянные нагрузки. Гэллегер посмотрел на машину. Азот… какая-то мысль блуждала по дальним закоулкам его мозга, но он никак не мог ее поймать.

В дверь позвонили. «Смейт», — подумал Гэллегер и кивнул Нарциссу. Тот исчез из виду.

Вернулся он с четырьмя людьми. Двое из них были полицейскими, а другие двое — Смейт и Делл Хоппер.

Хоппер кровожадно усмехнулся.

— Привет, Гэллегер, — сказал он. — Мы не успели, когда входил этот тип, — он указал на командора, — но дождались еще одного случая.

— Мистер Гэллегер, — сказал Смейт, удивленно поглядывая по сторонам, — в чем дело? Я нажал кнопку, и вдруг меня окружили эти трое…

— Ничего страшного, — сказал Гэллегер. — Вам крупно повезло. Выгляните в окно.

Смейт послушался, а когда повернулся обратно, лицо его сияло.

— Эта яма…

— Точно. И землю я отсюда не вывозил. Сейчас я вам продемонстрирую.

— Продемонстрируешь, только в кутузке, — язвительно заметил Хоппер. — Я предупреждал, Гэллегер, что меня не обманешь. Я дал тебе тысячу аванса, а ты ничего не сделал и не вернул деньги.

Командор Уолл вытаращил глаза, совершенно позабыв о чашке, которую держал в руке. Один из полицейских подошел и взял Гэллегера под руку.

— Минуточку, — начал было Уолл, но Смейт оказался быстрее.

— Кстати, я кое-что должен мистеру Гэллегеру, — сказал он, вынимая бумажник. — Наличными у меня только тысяча, но, надеюсь, вас устроит чек на остальную сумму. Если этот… господин хочет наличные, тысяча здесь есть.

Гэллегер проглотил слюну, а Смейт ободряюще кивнул ему.

— Мой заказ вы выполнили. Я могу начинать земляные работы хоть завтра, и мне не нужно никакое разрешение на вывоз земли.

Хоппер оскалил зубы.

— Плевал я на деньги! Я хочу преподать ему урок! Мое время дорого стоит, а этот тип поставил с ног на голову всю мою программу. Заказы, агенты… Я уже многое сделал, надеясь, что он выполнит мой заказ, а он теперь хочет от всего открутиться. Нет, мистер Гэллегер, тебе это не удастся. Ты не явился по вызову в суд, значит, нарушил закон и получишь свое, черт побери!

Смейт огляделся по сторонам.

— Но… я готов поручиться за мистера Гэллегера. Я уплачу…

— Нет! — рявкнул Хоппер.

— Этот тип говорит «нет», — буркнул Гэллегер. — Он жаждет моей крови. Бывают же такие злыдни!

— Пьяный болван! — заорал Хоппер. — Господа, прошу вас забрать его в тюрьму. Немедленно!

— Не бойтесь ничего, мистер Гэллегер, — утешал его Смейт. — Я вытащу вас оттуда. Уж поверьте, я нажму на все рычаги.

— Рычаги… — прошептал Гэллегер. — Провода… И… и стереоэкран, на который можно смотреть под любым углом. Провода!

— Заберите его! — повторил Хоппер.

Гэллегер пытался вырваться из рук державших его полицейских.

— Подождите! Минуточку! Я нашел решение. Хоппер, я сделал то, что вам нужно. И вам тоже, командор. Отпустите меня.

Хоппер фыркнул и показал пальцем на дверь. Тихо ступая, подошел Нарцисс.

— Может, разбить им головы, шеф? — мягко спросил он. — Я люблю цвет крови. Это один из самых красивых цветов.

Командор Уолл отставил, наконец, чашку и поднялся.

— Господа, прошу отпустить мистера Гэллегера. — Голос его звучал металлически четко.

— Не отпускайте, — упорствовал Хоппер. — И вообще, кто вы такой? Капитанишка космического корабля?

Загорелое лицо Уолла посерело. Он вынул из кармана кожаный футляр, показал значок.

— Командор Уолл, — представился он. — Из Правительственной Комиссии по Астронавтике. Назначаю тебя, — он указал на Нарцисса, — временным правительственным уполномоченным. Если эти полицейские в течение пяти секунд не освободят мистера Гэллегера, можешь разбить им головы.

Впрочем, этого уже не требовалось. Комиссию по Астронавтике уважали все! За ней стояло правительство, а в сравнении с ним местные власти мелко плавали. Полицейские поспешно отпустили Гэллегера и сделали вид, будто вообще его не трогали.

Хоппер, казалось, вот-вот лопнет.

— По какому праву вы становитесь на пути закона, командор? — потребовал он объяснений.

— По праву приоритета. Правительству необходимо устройство, и мистер Гэллегер сделал его для нас. Он, по крайней мере, имеет право на то, чтобы его выслушали.

— Нет, не имеет!

Уолл смерил Хоппера ледяным взглядом.

— Если не ошибаюсь, несколько минут назад мистер Гэллегер сказал, что ваш заказ тоже выполнен.

— Вот это что ли? — Здоровяк указал пальцем на машину. — По-вашему, это похоже на стереоскопический экран?

— Нарцисс, дай-ка мне ультрафиолетовую лампу, — сказал Гэллегер и подошел к машине, молясь, чтобы его предположение оказалось верным. Впрочем, иной возможности просто не было. Исключите азот из почвы и камня и вы получите совершенно инертную материю.

Гэллегер щелкнул выключателем, и машина запела «Больницу Святого Джекоба». Командор Уолл смотрел на нее удивленно и не так уж доброжелательно. Хоппер фыркнул, а Смейт подбежал к окну, и замер в экстазе, глядя, как длинные щупальца пожирают землю, безумно мельтеша в дыре.

— Лампу, Нарцисс.

Лампа была уже подключена к удлинителю, и Гэллегер медленно пошел с нею вокруг машины. Вскоре он оказался возле диска с канавкой.

Что-то голубовато блеснуло, оно выходило из небольшого отверстия в трубке, огибало диск с канавкой и витками ложилось на пол. Гэллегер коснулся выключателя; когда машина остановилась, отверстие закрылось, отрезая голубое нечто, выходящее из трубки. Гэллегер поднял его, выключил лампу, и моток исчез. Он включил ее снова — и провод появился вновь.

— Прошу, командор, — сказал Гэллегер. — Можете это опробовать.

Уолл искоса взглянул на него.

— Сопротивление на растяжение?

— Очень большое, — ответил Гэллегер. — Это минеральная составляющая земли, спрессованная в провод. Разумеется, у него небывалая сопротивляемость растяжению. Правда, тонны груза на нем не поднять.

Уолл кивнул.

— Понимаю. Он пройдет сквозь сталь, как игла сквозь масло. Превосходно, мистер Гэллегер. Мы должны провести испытания…

— Сколько угодно. Я в нем уверен. Этот провод можно вести под любым углом с одного конца корабля на другой, и он никогда не порвется от тяжести. Он слишком тонок, и потому просто не может быть нагружен неравномерно. Проволочный трос тут не подходит — вам нужна была эластичность, которая не снижала бы сопротивления растяжению. Единственным возможным вариантом был тонкий прочный провод.

Командор улыбнулся.

— Мы проведем испытание, — сказал он. — Вам нужны деньги? Я могу заплатить еще, в разумных пределах, конечно. Скажем, тысяч десять.

Хоппер протиснулся вперед.

— Я не заказывал никаких проводов, Гэллегер, значит, моего задания ты не выполнил.

Гэллегер не ответил, он настраивал лампу. Провод стал желтым, потом красным.

— Вот твой экран, умник, — сказал он. — Видишь эти цвета?

— Конечно, вижу! Я же не слепой, но…

— Разные цвета в зависимости от длины световой волны. Смотри: красный, голубой, снова красный, желтый…

Провод, который все еще держал Уолл, стал невидимым.

Зачарованный Хоппер с отчетливым звуком закрыл рот и подался вперед.

— У провода тот же показатель преломления, что у воздуха, — сказал Гэллегер. — Я специально сделал так.

Он был достаточно порядочен, чтобы покраснеть. Ничего, за это он поставит Гэллегеру Бис выпивку.

— Специально?

— Вам нужен стереоэкран, на который можно смотреть с любой стороны и видеть изображение без искажений. И в цвете, естественно. Вот это он и есть.

Хоппер тяжело дышал. Гэллегер улыбнулся.

— Возьмите каркас куба и обтяните его этим проводом. Потом сделайте со всех сторон экран из густой сетки и натяните побольше провода внутри куба. В конце концов образуется невидимый куб, целиком сделанный из этого провода. Теперь подавайте на него сигнал в ультрафиолете и получите цветовые узоры, зависящие от длины волны. Иными словами, изображение. Цветное и трехмерное, поскольку транслируется оно на невидимый куб. И кроме того, на него можно смотреть под любым углом, поскольку это не оптическая иллюзия, а настоящее трехмерное изображение. Ясно ли?

— Да… — слабым голосом произнес Хоппер. — Почему… почему вы не сказали мне раньше?

Гэллегер предпочел сменить тему разговора:

— Командор Уолл, мне нужна охрана. Некий бандит по имени Макс Кафф пытался прибрать к рукам эту машину. Его люди похитили меня сегодня и…

— Препятствование выполнению правительственного задания? — зловеще вопросил Уолл. — Знаю я этих мелких политиканов. Макс Кафф больше не будет вам мешать… Можно позвонить?

Смейт расплылся в улыбке при мысли, что Кафф получит по лапам. Гэллегер встретился с ним взглядом, подмигнул и предложил всем гостям выпить. На этот раз не отказался даже командор. Закончив разговор, он повернулся и принял стакан от Нарцисса.

— Ваша лаборатория будет охраняться, — сообщил он Гэллегеру. — Больше неприятностей не будет.

Уолл выпил и пожал конструктору руку.

— Я должен обо всем доложить. Удачи вам и огромное спасибо. Мы позвоним вам завтра.

Он вышел, пропустив вперед обоих полицейских.

— Я должен перед вами извиниться, — сказал Хоппер и осушил свой стакан. — Что было, то прошло, верно, старина?

— Да ладно уж, — сказал Гэллегер. — Но вы должны мне деньги.

— Тренч вышлет чек. И… гм… и… — Слова застряли у него в горле.

— Что случилось?

— Ничего… — просипел Хоппер, медленно зеленея. — Немного воздуха… о-о!

Дверь за Хоппером захлопнулась. Гэллегер и Смейт удивленно переглянулись.

— Странно, — заметил Смейт.

— Может, он вспомнил что-то срочное? — предположил Гэллегер. — Неисповедимы пути господни.

— Я вижу, Хоппер уже исчез, — сказал Нарцисс, появляясь с новой порцией выпивки.

— Да. А что такое?

— Я предвидел, что так и будет, потому что налил ему чистого спирта, — объяснил робот. — Он ни разу не взглянул на меня. Я не заносчив, но человек, настолько невосприимчивый к красоте, заслужил урок. А теперь не мешайте мне.

Я пойду на кухню танцевать, а вы можете поупражняться, с органом. Если захотите, приходите полюбоваться на меня.

И Нарцисс покинул лабораторию, жужжа всеми своими внутренностями. Гэллегер вздохнул.

— Вот так всегда, — сказал он.

— Что именно?

— Да все. Я получаю заказ на три совершенно разные вещи, надираюсь и делаю нечто, решающее все три проблемы. Мое подсознание идет по пути наименьшего сопротивления, но, к сожалению, когда я трезвею, путь этот становится для меня слишком сложен.

— А зачем трезветь? — спросил Смейт, попадая точно в десятку. — Как действует ваш орган?

Гэллегер показал ему.

— Я ужасно себя чувствую, — пожаловался он. — Мне нужна неделя сна или…

— Или что?

— Выпивка. Наливай. Знаешь, меня беспокоит еще одно.

— Что именно?

— Почему эта машина, когда работает, поет «Больницу Святого Джекоба»?

— Это хорошая песня, — сказал Смейт.

— Верно, но мое подсознание всегда действует логично. Конечно, это логика безумца, но…

— Наливай, — ответил Смейт.

Гэллегер расслабился, ему делалось все лучше и лучше. По телу расходилось приятное тепло, в банке были деньги, полиция отстала, Макс Кафф наверняка расплачивался за свои грехи, а тяжелый топот доказывал, что Нарцисс действительно танцует на кухне.

Было уже заполночь, когда Гэллегер поперхнулся выпивкой.

— Вспомнил! — воскликнул он.

— Чт-то? — удивленно спросил Смейт.

— Я хочу петь.

— Ну и что?

— Я хочу петь «Больницу Святого Джекоба».

— Ну так пой, — предложил Смейт.

— Но не один, — подчеркнул Гэллегер. — Я люблю ее петь, когда накачаюсь, но, по-моему, она лучше звучит дуэтом. А когда я работал над машиной, то был один.

— И?

— Видимо, я встроил в нее проигрыватель, — сказал Гэллегер, думая о безумных выходках Гэллегера Бис. — О боже! Эта машина делает четыре дела сразу: жрет землю, выпускает тяги для управления космическим кораблем, создает стереоскопический экран без искажений и поет со мной дуэтом. Удивительная штука!

— Ты гений, — сказал Смейт после некоторого раздумья.

— Разумеется. Гмм…

Гэллегер встал, включил машину, вернулся, и уселся на «Тарахтелку». Смейт вновь улегся на подоконник и смотрел, очарованный небывалым зрелищем, как ловкие щупальца пожирают землю. Диск тянул невидимый провод, а ночную тишину нарушали более или менее мелодичные звуки «Больницы Святого Джекоба».

Заглушая жалобные стоны машины, прозвучал глубокий бас, спрашивающий кого-то:

«…есть ли где-нибудь на свете другой такой жеребец…»

Это вступил Гэллегер Бис.

Маскарад

Алмазная свинка

Алмазы у Болларда крали почти с той же скоростью, с какой он их производил. Страховые компании уже давно отказались от такого неудобного клиента. Правда, детективные агентства за вознаграждение рады были предложить свои отнюдь не дешевые услуги, но, поскольку алмазы, несмотря ни на что, продолжали исчезать, это оборачивалось пустой тратой денег. Дальше так продолжаться не могло. Состояние Болларда опиралось на алмазы, а стоимость драгоценностей возрастает обратно пропорционально их количеству и доступности. При нынешнем темпе воровства лет через десять безупречно чистые алмазы высшего качества могли пойти по цене стекляшек.

— Мне нужен идеальный сейф, — сказал Боллард Джо Гюнтеру, потягивая ликер из бокала.

— Конечно, — ответил Гюнтер. — А где такой взять?

— Ты же инженер, вот и придумай что-нибудь. За что я тебе плачу?

— Ты платишь мне за изготовление алмазов и за то, что я держу язык за зубами.

— Не выношу лодырей, — бросил Боллард. — Ты закончил институт лучшим в выпуске девяностого года. Чем ты занимался с тех пор?

— Гедонизмом, — ответил Гюнтер. — Чего ради мне упираться, если все, что мне нужно, я могу получить, делая для тебя алмазы? Что нужно любому человеку? Безопасность, свобода, возможность удовлетворения своих прихотей. Я получил все это, найдя рецепт философского камня. Бедный Кайн, он так и не понял возможностей своего патента. На мое счастье.

— Заткнись! — сказал Боллард, едва сдерживая злость.

Гюнтер усмехнулся, оглянувшись на гигантский зал столовой.

— Никто нас не услышит. — Он был слегка пьян. Прядь темных прямых волос упала ему на лоб, и он сделался похож на злого шута. — Кроме того, я люблю говорить. Это помогает мне понять, что я не хуже тебя, и отлично влияет на мое самочувствие.

— Тогда валяй, говори. А как закончишь, я тоже кое-что тебе скажу.

Гюнтер выпил бренди.

— Я гедонист и умница. Закончив учебу, я начал думать, как мне содержать Джо Гюнтера и при этом не работать. Делать что-либо с самого начала — пустая трата времени. Лучший способ — найти уже готовую конструкцию и что-нибудь к ней добавить. Следовательно — Патентное Бюро. Я провел два года, просматривая архивы в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать, и наконец нашел процесс Кайна. Он так и не понял возможностей своего открытия, считая его лишь очередной теорией из области термодинамики. Кайн не сообразил, что если немного развить ее, то можно будет производить алмазы. Поэтому, — закончил Гюнтер, — двадцать лет этот патент пролежал под сукном в Патентном Бюро, а потом его нашел я и продал тебе, с условием, что буду держать рот на замке и позволю миру считать эти алмазы настоящими.

— Выговорился? — спросил Боллард.

— Пожалуй.

— Почему ты каждый месяц повторяешь мне эту историю?

— Чтобы ты не забывал, — сказал Гюнтер. — Ты убил бы меня, если бы смел, и тогда твоя тайна оказалась бы в полной безопасности. Мне кажется, ты все время думаешь, как бы от меня избавиться, и это плохо действует на тебя. Ты можешь поступить неразумно: убить меня, и лишь потом осознать свою ошибку. Если я погибну, процесс будет обнародован, и алмазы сможет производить кто угодно. Что тогда будет с тобой?

Боллард повозился в кресле, прищурился и обхватил себя руками за шею. Потом холодно посмотрел на Гюнтера.

— У нас симбиоз, — сказал он. — Ты будешь держать язык за зубами, поскольку от этого зависит твое благосостояние. Кредиты, валюта, облигации — все это при нынешней экономической ситуации скоро обесценится, но алмазы по-прежнему редки. И я хочу, чтобы все так и оставалось. Нужно пресечь эти кражи.

— Если один сделает сейф, всегда найдется другой, который сможет его вскрыть. Ты же знаешь, как это бывало в прошлом. Кто-то изобретает цифровой замок, и тут же кто-то другой находит способ открыть его — нужно слушать щелчки колец. Создали бесшумные кольца — вор воспользовался стетоскопом. Ответом был часовой замок, но с ним справился нитроглицерин. Стали применять специальные сплавы и соединения — пришел термит. Один парень подкладывал под диск кусочек кальки и когда приходил на следующее утро, комбинация была уже выцарапана на ней. Сегодня замки просвечивают рентгеновскими лучами, и процесс этот бесконечен.

— Идеальный сейф возможен, — сказал Боллард.

— Как так?

— Есть два способа сберечь алмазы. Первый — закрыть алмазы в сейфе, противостоящем любому взлому.

— Это нереально.

— Второй — оставить их, не запирая, под охраной людей, которые постоянно видят их перед собой.

— Его ты тоже пробовал, но ничего не вышло. Один раз взломщики воспользовались газом, в другой раз подставили парня, переодетого детективом.

Боллард пожевал маслину.

— В детстве у меня была копилка — стеклянная свинка. Я видел монеты, но не мог их достать, не разбив свинки. Вот что мне нужно. Только эта свинка должна двигаться.

Гюнтер, внезапно заинтересовавшись, поднял голову.

— Что?

— Свинка, умеющая удирать, обладающая инстинктом самосохранения. Чтобы она специализировалась в искусстве бегства. Так ведут себя животные… в основном, травоядные. Особи одного вида африканских оленей реагируют на движение даже прежде, чем оно бывает совершено. Тут уже нельзя говорить о реакции в доли секунды. Другой пример — лиса. Может ли человек поймать лису?

— Он охотится на лис с лошадьми и собаками.

— Вот именно. Поэтому лисы, чтобы запутать след, пробегают сквозь стада овец или по воде. Моя свинка тоже должна уметь это.

— Ты имеешь в виду робота, — сказал Гюнтер.

— Ребята из «Металмена» сделают нам на заказ робота с изотопным мозгом. Двухметрового робота, украшенного алмазами и запрограммированного на бегство. Разумного робота.

Гюнтер потер щеку.

— Прекрасно. Есть только одно «но». Его интеллект будет весьма ограничен. Правда, «Металмен» делает и роботов с интеллектом, не уступающим человеческому, но каждый из них размером с большой дом. Совершенствование интеллекта неизбежно ведет к снижению подвижности. Пока не изобрели ничего, что могло бы в полной мере заменить живой мозг. Тем не менее… — он осмотрел свои ногти. — Да-а, это может сработать. Робот должен быть специалистом только в одной области — в самообороне. Он должен уметь действовать логически, исходя лишь из этой установки.

— А этого хватит?

— Да, потому что робот пользуется логикой. Тюленя или оленя можно загнать в ловушку. Или, скажем, тигра. Тигр слышит загонщиков позади и убегает от них. Он бежит от сиюминутной опасности… пока не рухнет в ловчую яму. Лиса может сознавать опасность за спиной и возможную опасность впереди. Однако робот никогда не будет убегать вслепую. Если бы он наткнулся на улочку без выхода, то задался бы вопросом: что его там ждет?

— И убежит?

— Он будет реагировать быстро, почти мгновенно — изотопные мозги позволяют это. Ты поставил передо мной прекрасную проблему, Брюс, и, думаю, ее можно решить. Робот, украшенный алмазами и разгуливающий по городу — это в твоем духе.

Боллард пожал плечами.

— Люблю демонстративность. В детстве у меня был дьявольский комплекс неполноценности, и теперь я его компенсирую. Зачем, по-твоему, я построил этот замок? Напоказ. Мне нужен целый полк прислуги, чтобы поддерживать его в порядке. Худшее, что я могу себе представить, это быть нулем.

— Другими словами, боишься обнищать, — буркнул Гюнтер. — В сущности, ты подражатель, Брюс. Мне кажется, за всю свою жизнь ты не придумал ничего оригинального.

— А этот робот?

— Обычное, суммирование. Ты поставил определенные требования, а потом сложил их. Решением оказался робот, украшенный алмазами и способный к бегству. — Гюнтер помешкал. — Но одного бегства недостаточно. Инстинкт самосохранения располагает еще другими средствами. Иногда лучшая форма обороны это нападение. Робот должен бежать до тех пор, пока это возможно и логично, а потом пытаться ускользнуть иными способами.

— Ты хочешь вооружить его?

— Пожалуй, нет. Раз начав, мы уже не сможем остановиться. Нам нужен подвижный сейф, а не танк. Интеллект робота, опирающийся на логику бегства, должен помочь использовать ему все, что окажется под рукой. Нужно лишь вложить в его мозг определенную схему, остальное он сделает сам. Я принимаюсь за дело немедленно.

Боллард вытер губы салфеткой.

— Превосходно.

Гюнтер встал.

— Знаешь, тебе только кажется, что я подписываю себе приговор, — спокойно сказал он. — Получив свой идеальный сейф в виде робота, ты перестанешь нуждаться в производстве алмазов. Тех, что будут на роботе, тебе хватит на всю жизнь, поэтому, если ты меня убьешь, твоя алмазная монополия окажется в безопасности, ибо их никто не может делать, кроме меня. Однако, я не возьмусь за работу над роботом, не обеспечив свою безопасность. Эти документы из Патентного Бюро внесены в каталог вовсе не под той фамилией, что я тебе называл, а сам процесс имеет мало общего с термодинамикой.

— Разумеется, — ответил Боллард. — Я приказал это проверить, не говоря своим информаторам, в чем тут дело. Номер патента — твоя тайна.

— И я в безопасности, пока он останется тайной, то есть, на всю свою жизнь. Тогда все будет оглашено, и подозрения многих и многих людей подтвердятся. Ходят довольно упорные слухи, что твои алмазы искусственные, но никто не может этого доказать. А я знаю одного парня, который бы очень хотел.

— Ффулкес?

— Барни Ффулкес из «Меркантил Элоус». Он не выносит тебя так же, как ты его, но ты пока сильнее. Да-а, Ффулкес с наслаждением стер бы тебя в порошок, Брюс.

— Займись роботом, — ответил Боллард вставая. — Постарайся закончить до очередной кражи.

Гюнтер сардонически усмехнулся. Лицо Болларда было серьезно, но кожа в уголках глаз собралась в морщинки. Оба они видели друг друга насквозь — вероятно, потому они еще и ходили по этой земле.

— Значит, «Металмен» делает для Болларда робота, украшенного алмазами? — еще раз спросил Барни Ффулкес у Дэнджерфилда.

Тот молча кивнул.

— Каких размеров?

— Около двух метров.

— И украшенного алмазами… интересно, насколько плотно? Боллард разместит массу алмазов на этой ходячей рекламе. Интересно, догадается он выложить из них надпись «Да здравствует Брюс Боллард»? — Ффулкес встал из-за стола и принялся кружить по комнате, как москит — рыжий лысеющий человечек со сморщенным злым лицом. — Составь детальный план нового экономического наступления, чтобы мы могли мгновенно расправиться с Боллардом, как только получим сообщение.

Дэнджерфилд по-прежнему молчал, но брови на его бледном равнодушном лице вопросительно поднялись.

Ффулкес нервно подбежал к нему.

— Тебе что, объяснять все, как ребенку? Каждый раз, когда мы прижимали Болларда, он ухитрялся вывернуться — страховые компании, кредиты, алмазы. Теперь ни одна страховая компания не захочет обслуживать его, а источник алмазов не бесконечен, разве что они у него искусственные. А если так, ему будет все труднее получать кредит. Понимаешь?

Дэнджерфилд неуверенно кивнул.

— Гмм… Он истратит массу камней на этого робота, и его, разумеется, украдут. Вот тут-то мы и ударим.

Дэнджерфилд поджал губы.

— Ну ладно, — сказал Ффулкес. — Может, ничего и не выйдет. До сих пор не получалось. Но в этой игре главное — неустанно долбить в надежде пробить дыру в обороне противника. Может, на этот раз нам повезет. Если бы мы хоть раз сумели обвинить его в неплатежеспособности, появилась бы возможность его утопить. Будь что будет, нужно попробовать. Готовься к наступлению. Все, чем мы располагаем: акции, облигации, места общественного пользования, сельское хозяйство, сырье. Нужно заставить Болларда покупать в кредит без покрытия. А пока проверь, чтобы с охраной рассчитались как надо. Выплати парням премию.

Дэнджерфилд жестом показал, что все понял, и вышел, а Ффулкес разразился громким неприятным смехом.

Это было время взлетов и падений экономики, самых диких и совершенно непредсказуемых перемен. Как всегда, основу составляли человеко-часы. Но то, что казалось эффективным в теории, на практике действовало иначе. Человеко-часы, — пропущенные через жернова общественной культуры, обретали странные формы. И в том была заслуга науки… подневольной науки.

Хищническое хозяйствование промышленных магнатов все более усиливалось. Все хотели добиться монополии, но поскольку каждый боролся за нее с каждым, результатом был всеобъемлющий хаос. Каждый любой ценой старался удержаться на поверхности, одновременно пытаясь утопить конкурентов. Правительство теряло власть, она переходила к промышленным империям, совершенно самостоятельным и практически независимым. Их семантики и пропагандисты трудились в поте лица, втирая людям очки. Все должно было поправиться в будущем, когда Боллард или Ффулкес, «Ол-Стилл» или «Анлимитед Паудер» перетянут на себя все одеяло. Но пока…

Пока специалисты, работавшие на магнатов-грабителей, получали щедрые субсидии и старательно саботировали экономику, наступил канун Научной Революции, характеризующейся, подобно Промышленной Революции, резкой сменой экономических параметров. Мощь «Ол-Стилл» опиралась главным образом на процесс Холуелла. Ученые из «Анлимитед Паудер» изобрели более эффективный метод, вытеснивший прежние. В результате в «Ол-Стилл» началась паника, последовал краткий период лихорадочных перемен, в ходе которых «Ол-Стилл» обнародовала несколько патентов, прижав тем самым Ффулкеса — у него эмиссия облигаций опиралась на закон спроса и предложения, автоматически подправленный новыми патентами «Ол-Стилл». Каждая компания пыталась перехитрить своих конкурентов. Каждый хотел получить абсолютную власть над остальными. Если бы такой день когда-нибудь наступил, можно было надеяться, что экономическая ситуация стабилизируется под чьим-то единоличным контролем и наступит Утопия.

Структура разрасталась как Вавилонская башня, это было неизбежно. Преступность старалась не отставать.

Вновь вспомнили забытую было «охрану». «Ол-Стилл» платила банде Доннера изрядные суммы за «защиту» их интересов. Если попутно с этим парни Доннера еще и грабили Ффулкеса, Болларда или «Анлимитед Паудер» — тем лучше! Достаточное количество эффектных краж приводило к панике, во время которой акции конкурентов стремительно падали.

А если кто-то начинал тонуть, финансовые акулы уже не позволяли ему выплыть: потенциально он был слишком опасен, чтобы позволить ему когда-нибудь вновь дорваться до власти. Vae victis![15]

Однако алмазы становились все более редкими, и пока империя Брюса Болларда держалась крепко.

Робот, конечно, был бесполым, но сложен был, как мужчина. Боллард и Гюнтер, говоря о нем, никогда не использовали среднего рода. «Металмен Продактс», как всегда, справилась отлично, да и Гюнтер внес свои усовершенствования.

Итак, Аргус прибыл в замок и неожиданно оказалось, что он не так уродлив, как можно было бы ожидать. У него была пропорциональная, высокая фигура из золота, украшенная алмазами. За образец для него взяли рыцаря в доспехах ростом более двух метров, с броней из светлого золота, золотыми поножами и наручами, которые выглядели довольно неуклюже, но содержали невероятно чуткие сенсоры. Глаза робота состояли из множества алмазных линз, поэтому Боллард и назвал его Аргусом.

Он был ослепителен и при ярком свете больше походил на Аполлона, чем на Аргуса. Он был богом, спустившимся на землю, золотым дождем, который пролился на Данаю.

Гюнтер занялся программированием, блуждая в чаще психологических диаграмм, полученных в ходе исследования тех животных, для которых лучшей защитой издревле служило бегство. Реакции Аргуса должны были находиться под постоянным сознательным контролем логики: именно из этого слагалось мышление, основанное на инстинкте самосохранения. Все опиралось на этот банальный инстинкт, прочно укоренившийся в мозгу робота.

— Так значит, его нельзя схватить… — промолвил Боллард, разглядывая Аргуса.

— Каким образом? — буркнул Гюнтер. — Он автоматически принимает самое логичное решение и моментально реагирует на малейшее изменение ситуации. Логика и сверхбыстрые реакции делают его идеальной убегающей машиной.

— Ты ввел стандартную программу?

— Конечно. Дважды в день он обходит замок и не покидает его ни при каких условиях — это вложено в него крепко-накрепко. Если бы кому-то удалось выманить Аргуса наружу, его могли бы заманить в какую-нибудь изощренную ловушку. Но пусть даже замок будет захвачен, никто не сможет удержать его достаточно долго, чтобы отключить Аргуса. Иначе зачем тут стоит система тревоги?

— Ты уверен, что это удачная мысль… насчет обхода?

— Ты же хотел именно этого. Один раз днем и один раз ночью, чтобы все гости могли его увидеть. А если он во время обхода наткнется на какую-нибудь опасность, то сумеет с ней справиться.

Боллард тронул алмазы на корпусе робота.

— Я все думаю о возможности саботажа.

— Алмазы достаточно стойки и выдерживают высокие температуры, а под золотой отделкой находится материал, выдерживающий действие огня и агрессивных химикатов, пусть не бесконечно, но достаточно долго, чтобы Аргус успел этим воспользоваться. Дело обстоит так, что Аргуса невозможно обездвижить на время, необходимое для его уничтожения. Конечно, можно пальнуть в него из огнемета, но что толку? Спустя секунду он будет уже далеко.

— Если сможет. А если он окажется в тупике?

— По возможности он не входит в подозрительные уголки. Его изотопный мозг действует четко. Это мыслящая машина, предназначенная для единственной цели — самосохранения.

— Гмм…

— И он силен, — добавил Гюнтер. — Не забывай об этом. Это важно. Он может резать довольно толстый металл, если только найдет, обо что опереться. Разумеется, он не идеален — иначе был бы неподвижен — и подчиняется обычным законам физики. Однако он идеально приспосабливается, а кроме того, мы единственные люди, которые могут его уничтожить.

— Это хорошо, — сказал Боллард.

Гюнтер пожал плечами.

— Пожалуй, можно начинать. Робот готов. — Он перебросил какой-то тумблер в золотистом корпусе. — Нужно около двух минут, чтобы мозг принял на себя контроль. Ну вот…

Могучая фигура дрогнула, и в одну секунду робот удалился от них с такой скоростью, что его ноги со светлыми резинистыми подошвами невозможно было различить. Оказавшись на безопасном расстоянии, он замер.

— Мы стояли слишком близко, — сказал Гюнтер, облизывая губы. — Он реагирует на излучение наших мозгов. Вот тебе твоя свинка, Брюс!

Слабая улыбка скользнула по губам Болларда.

— Ну что ж… Проверим.

Он подошел к роботу — Аргус отодвинулся.

— Назови шифр, — предложил Гюнтер.

Тихо, почти шепотом, Боллард произнес:

— Не все золото, что блестит. — Потом вновь направился к роботу, но тот снова отбежал в дальний угол.

Прежде чем Боллард успел что-либо сказать, Гюнтер заметил:

— Скажи это громче.

— А если кто-нибудь подслушает?

— Ну и что? Изменишь шифр: ведь ты сможешь настолько близко подойти к роботу, чтобы сказать это шепотом.

— Не все золото, что блестит, — произнес Боллард в полную силу.

На этот раз, когда он подошел к роботу, рослая фигура не шелохнулась. Боллард нажал замаскированную кнопку в золотом шлеме и пробормотал:

— И жемчуг там, где были очи. — Затем он вновь коснулся кнопки, и робот ускользнул в противоположный угол.

— Да, действительно, все нормально.

— Не пользуйся такими простыми шифрами, — подсказал Гюнтер. — А если кто-нибудь из твоих гостей начнет цитировать Шекспира? Объедини несколько цитат.

Боллард попробовал еще раз:

— Что там за свет в окне; пришел я только для того, чтоб Цезарю посмертную услугу оказать; вот и настало время всех порядочных людей.

— Никто не скажет такую фразу случайно, — заметил Гюнтер. — Ну ладно, хватит. Пойду развлекусь — нужно отдохнуть. Выпиши мне чек.

— Сколько?

— Несколько тысяч. Я скажу, если понадобится еще.

— А как же с испытанием робота?

— Если хочешь, займись этим сам. Я уверен: все в порядке.

— Хорошо. Возьми с собой охрану.

Гюнтер сердечно улыбнулся и направился к двери.

Час спустя воздушное такси опустилось на крышу одного из небоскребов Нью-Йорка. Из машины вышел Гюнтер в сопровождении двух рослых телохранителей — Боллард не желал терять своего компаньона из-за причуды какого-нибудь конкурента. Пока Гюнтер расплачивался с таксистом, детективы проверили свои наручные локализаторы, нажимая красные кнопки, торчавшие сбоку. Таким образом они каждые пять минут сообщали, что все в порядке. Один из контрольных центров Болларда принимал доклады, готовый в случае необходимости быстро выслать спасательный отряд. Это была сложно, но эффективно. Никто другой не мог воспользоваться локализаторами, потому что шифр менялся каждый день. Инструкция требовала: в течении часа докладывать каждые пять минут, в течение второго — каждые восемь, в течение третьего — каждые шесть минут. А при малейшем признаке опасности можно было немедленно послать сообщение в центр.

Но на сей раз все пошло не так. Когда трое мужчин вошли в лифт, Гюнтер сказал:

— Центральный Зал, — и облизнулся в предвкушении. Дверь закрылась, лифт пошел вниз, и небольшую кабину начал заполнять парализующий газ. Один из детективов успел нажать кнопку тревоги на своем локализаторе, но был уже без сознания, когда лифт остановился в подвале. Гюнтер же потерял сознание, даже не успев понять, что происходит.

Он пришел в себя, прикованный к металлическому креслу. Комната не имела окон, а на его лицо был направлен свет сильной лампы. Гюнтер задумался, сколько времени провел без сознания, и вывернул руку, пытаясь взглянуть на часы.

За лампой появились двое мужчин. Один в белом халате, второй был малоросл, с рыжими волосами и морщинистым лицом.

— Привет, Ффулкес, — сказал Гюнтер. — Ты избавил меня от похмелья.

Человечек захохотал.

— Ну, наконец-то нам удалось! Я так давно пытался вырвать тебя из рук Болларда.

— Какой сегодня день?

— Среда. Ты был без сознания около двадцати часов.

Гюнтер нахмурился.

— Ну, и в чем дело?

— Хорошо. Если хочешь, начнем. Алмазы у Болларда искусственные?

— А ты бы очень хотел знать, верно?

— Ты получишь все, что пожелаешь, если отдашь нам Болларда.

— Я бы не рискнул, — честно ответил Гюнтер. — Тебе нет нужды держать слово. Если я что-то скажу, логичнее было бы потом убрать меня.

— Значит, нам придется воспользоваться скополамином.

— Это не поможет. У меня иммунитет.

— И все-таки попробуем. Лестер!

Человек в белом халате подошел к Гюнтеру и ловко вонзил иглу ему в руку. Подождав немного, пожал плечами.

— Бесполезно, мистер Ффулкес.

Гюнтер улыбнулся.

— И что теперь?

— А если мы попробуем пытки?

— Ты не посмеешь. Пытки и убийства — самые тяжкие преступления.

Человечек нервно забегал по комнате.

— Умеет сам Боллард производить алмазы или их делаешь только ты?

— Их делает Голубая Фея, — ответил Гюнтер. — У нее для этого есть волшебная палочка.

— Хорошо. Пока мы воздержимся от пыток, проверим твою стойкость. Ты будешь получать еду и питье, но проторчишь здесь до тех пор, пока не начнешь говорить. Через месяц тебе станет довольно скучно.

Гюнтер не ответил, и оба мужчины вышли. Прошел час, потом второй.

Человек в белом халате внес поднос и покормил узника. Когда он вышел, Гюнтер вновь посмотрел на часы, и на его лице появилось озабоченное выражение.

Время шло, и ему делалось все беспокойнее.

Часы показывали 9.15, когда вновь принесли поесть. На этот раз Гюнтер дождался, пока врач выйдет, и спрятал вилку в рукаве. Он надеялся, что пропажу заметят не сразу. Ему нужно было всего несколько минут, поскольку он хорошо знал конструкцию этих электромагнитных тюремных кресел. Если бы только удалось устроить короткое замыкание…

Это оказалось не очень трудно, несмотря на то, что руки Гюнтера были закреплены металлическими скобами. Вскоре раздался тихий треск, и Гюнтер ругнулся от боли в обожженных пальцах. Зато скобы соскользнули с его рук и ног.

Он встал, поглядывая на часы, а потом долго осматривал комнату, пока не нашел то, что искал, — пульт управления окнами. По мере того, как он нажимал кнопки, начали раздвигаться панели, открывая огни небоскребов.

Гюнтер оглянулся на дверь, потом открыл окно и посмотрел вниз. Высота ошеломляла, но выступ в стене давал возможность бежать. Гюнтер перебрался через подоконник, двинулся вправо и вскоре добрался до следующего окна.

Оно было закрыто, и он нерешительно посмотрел вниз. Ниже был еще один выступ, но не было уверенности, что он на него попадет. Гюнтер пошел дальше.

Еще одно закрытое окно. Следующее оказалось открыто, и он заглянул внутрь, заметив большие столы и отблеск телеэкрана. Облегченно вздохнув, забрался в кабинет, вновь посмотрев на часы.

Сразу подойдя к экрану, он набрал номер, а когда появилось лицо мужчины, сказал только:

— У меня все в порядке, — и отключился, отметив при этом слабый щелчок.

Потом связался с Боллардом, но ответил не он, а секретарь.

— Где Боллард?

— Здесь его нет. Не могли бы вы…

Гюнтер вдруг вспомнил щелчок, услышанный недавно, и побледнел. На пробу он прервал соединение, и звук повторился. Боллард…

— Черт побери! — прошептал Гюнтер, вернулся к окну и выбрался наружу. Потом повис на руках и прыгнул. Он едва не промахнулся и содрал кожу с пальцев, отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь.

В конце концов это ему удалось. Пинком разбив стекло, он нырнул внутрь. Здесь телеэкрана не было, но в противоположной стене виднелся контур двери.

Гюнтер приоткрыл ее и увидел то, что искал. Включив лампу, он перетряхнул кабинет, убедившись, что на этот раз его не подслушивают. Потом подошел к монитору и набрал тот же номер, что прежде.

Никто не отвечал.

Гюнтер мысленно выругался и снова набрал номер.

Едва он отошел от экрана, как на пороге появился человек в белом халате и прострелил ему голову.

Человек, похожий на Ффулкеса, снимал с лица остатки грима. Услышав, как открылась дверь, посмотрел на вошедшего.

— Все в порядке?

— Да. Идем.

— Установили, кому звонил Гюнтер?

— Это уже не наше дело. Пошли.

Седой мужчина, крепко привязанный к стулу, выругался, когда игла шприца вонзилась ему в руку. Боллард выждал минуту, потом кивнул двоим охранникам, стоящим у него за спиной.

— Убирайтесь.

Когда они вышли, Боллард обратился к пленнику:

— Гюнтер должен был ежедневно связываться с тобой. Если он этого не сделает, ты должен обнародовать сообщение, которое он оставил. Где оно?

— А где Гюнтер? — спросил седой. Голос его переходил в едва внятное бормотанье: начинал действовать скополамин.

— Гюнтер мертв. Я устроил так, чтобы он связался с тобой через прослушиваемый аппарат, а потом проверил, с кем он говорил. Так где это сообщение?

Потребовалось еще несколько минут, но в конце концов Боллард открутил полую ножку стола и вынул аккуратно запечатанную катушку магнитофонной пленки.

— Ты знаешь, что здесь находится?

— Нет…

Боллард направился к двери.

— Ликвидировать, — приказал он охранникам, дождался негромкого выстрела и облегченно вздохнул.

Наконец-то он был в безопасности.

Барни Ффулкес вызвал Дэнджерфилда.

— Я узнал, что робот Болларда уже готов. Прижми его к стене, заставь пустить капитал в оборот. И сообщи парням Доннера о роботе.

Лицо Дэнджерфилда ничего не выразило, когда он кивнул, давая понять, что все понял.

Как показала запись на ленте, то, что Гюнтер назвал термодинамическим процессом Кайна, на самом деле не имело с ним ничего общего. Название его звучало так: «Макнамара. Процесс скручивания. Патент NR-735-V-22». Боллард записал это в своей обширной памяти и лично отыскал патент. Он считал, что имеет достаточную научную квалификацию, чтобы самому доработать процесс в деталях. Кроме того, машины Гюнтера для производства алмазов уже стояли в лаборатории замка.

С самого начала Боллард наткнулся на раздражающее, хотя и не очень серьезное препятствие. Первичный процесс Макнамары не предназначался для производства искусственных алмазов. Это был метод возбуждения определенных физических изменений в структуре материи с помощью процесса скручивания. Гюнтер применил метод Макнамары к углю и получил алмазы.

Боллард не сомневался, что через некоторое время придет к тому же самому. И действительно: через две недели все было готово. Как только он раскусил некоторые частности метода, все пошло как по нотам. Боллард начал производить алмазы сам.

Однако, имелась одна сложность. Процесс производства длился почти месяц, а если уголь убрать из печи до истечения этого срока, он так и останется углем. Раньше Гюнтер всегда держал под рукой партию алмазов на всякий случай, но теперь этот запас почти исчерпан — большая часть камней пошла на украшение робота. Однако Боллард не беспокоился. Всего через месяц…

Ффулкес ударил гораздо раньше, мобилизовав все свои силы. Пропаганда, кампания клеветы, обнародование новых патентов, обесценивающих патенты Болларда — все активные средства экономической войны были направлены против алмазного короля. Акции обесценивались, на некоторых рудниках и фабриках Болларда начались забастовки. Неожиданная гражданская война заблокировала часть его африканских акций. Пошли слухи, будто империя Болларда рушится.

Выходом были кредиты, подтвержденные гарантиями, и алмазы превосходно выполняли эту задачу. Боллард не щадил своих небольших запасов, стараясь укрепить пошатнувшуюся структуру, покупая в кредит и используя тактику, которая до сих пор действовала безотказно. Его невозмутимая уверенность в себе задержала лавину, но ненадолго. Ффулкес наносил очередные удары, сильные и безжалостные.

Боллард знал, что к исходу месяца он получит столько алмазов, сколько захочет, и тогда можно будет обновить капитал.

А пока…

Банда Доннера попыталась украсть Аргуса. Но они не знали специфики робота. Аргус ускользал от них из зала в зал, включив сирену и игнорируя пули, пока бандиты не поняли, что попусту теряют время, и не попытались скрыться. Но к тому времени прибыла полиция, и все они были арестованы.

Боллард был слишком занят делами, чтобы развлекаться своей игрушкой. История с бандой Доннера подсказала ему новую идею. Жаль, конечно, уродовать робота, но алмазы можно будет вернуть на место позднее. В конце концов, для чего еще нужен банк, если не на случай крайней надобности?

Боллард взял матерчатую сумку и вошел в комнату робота, закрыв за собой дверь. Аргус неподвижно стоял в углу, его алмазные глаза поблескивали. Боллард вынул небольшое долото, печально покачал головой и решительно произнес:

— Что там за свет в окне…

Продекламировав пароль, он подошел к роботу. Аргус бесшумно отодвинулся.

Боллард нетерпеливо пожал плечами и повторил фразу громче. Сколько требовалось децибел? Довольно много…

Аргус продолжал уклоняться от хозяина, и в следующий раз Боллард заорал во весь голос.

Робот по-прежнему ускользал. Включился автоматический сигнал тревоги, и оглушительный вой сирены заполнил помещение.

Боллард заметил, что из щели в броне Аргуса торчит небольшой конверт, машинально протянул к нему руку и… робот вновь ускользнул.

Разозлившись, Боллард принялся гоняться за Аргусом по всей комнате. Робот держался на безопасном расстоянии и в конце концов выиграл поединок. Тяжело дыша, Боллард открыл дверь и позвал на помощь. Сирена смолкла.

Когда прибежали служащие, Боллард приказал окружить робота. Круг людей начал постепенно сжиматься, и Аргус, не имея возможности отступить вглубь самого себя, выбрал самое логичное решение и силой вырвался из окружения, с легкостью раскидав слуг. Он направился к двери и прошел сквозь нее под треск лопающегося дерева. Боллард молча смотрел вслед удаляющейся фигуре.

При столкновении с дверью конверт выскользнул из щели и Боллард поднял его. Внутри оказалась небольшая записка.

Дорогой Брюс!

Я ничего не оставляю на волю случая. Если я лично каждый день не буду подвергать Аргуса некой регулировке, он не будет реагировать на пароль, который ты в него заложишь. Поскольку я единственный человек, знающий,  в чем тут дело, ты неплохо повеселишься, ловя Аргуса, если перережешь мне горло. Честность окупается.

Всего хорошего.

Джо Гюнтер.

Боллард разодрал листок на мелкие клочки. Отослав прислугу, он вновь двинулся за роботом, который остановился в соседней комнате.

Через некоторое время Боллард вышел и связался со своей бывшей женой. Она жила в Чикаго.

— Джесси?

— Привет, — ответила та. — В чем дело?

— Ты слышала о моем золотом роботе?

— Конечно. Делай их сколько тебе угодно, только не забывай платить алименты. Кстати, я слышала, будто ты на мели?

— Это все из-за Ффулкеса, — угрюмо ответил Боллард.

— Если хочешь и дальше получать свои алименты, окажи мне услугу. Я хочу зарегистрировать своего робота на твое имя. За один доллар я подпишу документ, подтверждающий, что он твоя собственность. Тогда робот останется моим, даже если будет объявлено о банкротстве.

— Неужели все так плохо?

— Да, дела неважные, но пока у меня есть робот, я в безопасности. Он стоит несколько состояний. Разумеется, я хочу, чтобы ты продала мне робота обратно за тот же доллар, но этот договор мы сохраним в тайне.

— Значит, ты мне не веришь, Брюс?

— Нет, когда речь идет о роботе, усыпанном бриллиантами, — ответил Боллард.

— В таком случае я верну тебе его за два доллара, чтобы хоть что-то заработать на этой сделке. Договорились, я займусь этим. Присылай документы, я их подпишу.

Боллард отключился. По крайней мере главное он уладил. Робот останется ему, и даже Ффулкес не сможет отнять его.

Даже если он обанкротится прежде, чем кончится месяц, робот мигом поставит его на ноги. Но сперва нужно схватить Аргуса…

В тот день многие люди искали его, желая получить гарантии. Боллард лихорадочно манипулировал своими акциями, продавая, ссужая и пытаясь взять ссуду. Его навестили двое полных мужчин, они ссужали деньги, правда, под очень высокие проценты.

Они слышали о роботе, но хотели его увидеть.

Выражение их лиц доставило Болларду удовольствие.

— Зачем тебе кредит, Брюс? На этом роботе — целое состояние.

— Верно. Но я не хочу его разбирать. Так что помогите мне до первого…

— Почему только до первого?

— Первого я получу новую партию алмазов.

Один из визитеров откашлялся.

— Этот робот убегает, не так ли?

— Именно потому он идеальный охранник.

Посредники переглянулись.

— А можно взглянуть на него поближе? — Они подошли к Аргусу, но тот отодвинулся.

Боллард поспешно объяснил:

— Остановить его довольно сложно, а вновь запустить тоже непросто. Эти камни безупречны.

— Мы должны быть уверены. Выключи питание или что там его движет. Надеюсь, ты не против, чтобы мы осмотрели алмазы поближе?

— Конечно нет. Но это потребует времени…

— Что-то тут пованивает, — буркнул один из гостей. — Ты получишь неограниченный кредит, но я решительно требую, чтобы сначала нам дали осмотреть алмазы. Сообщи, когда будешь готов.

Оба вышли, а Боллард мысленно выругался. Телеэкран в углу замерцал, но Боллард и не подумал отозваться — он прекрасно знал, о чем будет разговор. Опять потребуют гарантии…

Ффулкес готовился к решающему удару.

Боллард стиснул челюсти, яростно посмотрел на робота, вызвал своего секретаря и быстро отдал ему несколько распоряжений.

Секретарь, элегантный молодой человек со светлыми волосами и вечно озабоченным лицом, принялся действовать, сам отдавая распоряжения. В замок начали прибывать люди — рабочие и инженеры.

Боллард попросил совета у специалистов. Никто из них не смог предложить безотказного способа отловить робота, однако настроены они были оптимистически. Задача показалась им не очень трудной.

— Огнеметы?

Боллард взвесил предложение.

— Под золотым панцирем — тугоплавкий кожух.

— А если зажать его в углу и уничтожить огнем мозг? Это должно подействовать.

— Попробуйте. Я могу позволить себе потерять несколько алмазов, если буду уверен, что получу остальные.

Боллард смотрел, как шестеро мужчин с огнеметами загоняют Аргуса в угол. В конце концов он предупредил их:

— Вы уже достаточно близко. Дальше не ходите, иначе он прорвется сквозь ваш строй.

— Понятно, шеф. Готовы? Три… четыре…

Изо всех форсунок одновременно вырвался огонь. Пламени требовалось время, чтобы достичь головы Аргуса, какая-то доля секунды. Но прежде, чем это произошло, Аргус наклонился и, оказавшись вне зоны действия огня, бросился из своего угла. С воющей сиреной он прорвался мимо людей и скрылся в соседней комнате, где вновь застыл неподвижно.

— Попытайтесь еще раз, — угрюмо сказал Боллард, зная уже, что ничего не получится. Так и вышло. Реакция робота была мгновенна. Никто не мог прицелиться достаточно быстро, чтобы попасть в Аргуса. Зато погибло много ценной мебели.

Секретарь коснулся плеча Болларда.

— Уже почти два.

— Что? Ах, да. Отпусти людей, Джонсон. Западня уже готова?

— Да, шеф.

Робот внезапно повернулся и направился к двери — подошло время первого из ежедневных обходов замка. Поскольку трасса была определена и он ни на шаг не сходил с нее, подготовить ловушку было легко. Все равно Боллард не особо рассчитывал на огнеметы.

Вместе с Джонсоном он шел за Аргусом, который неспешно двигался по комнатам замка.

— Его тяжесть продавит маскирующий слой, и робот упадет в комнату ниже. Сможет ли он оттуда выбраться?

— Нет, шеф. Стены там специально усилены. Он не выскользнет.

— Этого должно хватить.

— Но… э-э… разве он не будет увертываться в самой комнате?

— Конечно, будет, — угрюмо ответил Боллард. — Пока мы не зальем его быстротвердеющим бетоном. Это остановит гада. Потом мы легко продолбим бетон и получим алмазы.

Джонсон неуверенно улыбнулся. Он немножко боялся могучего сверкающего робота.

— Какой ширины ловушка? — спросил вдруг Боллард.

— Три метра.

— Хорошо. Вызови людей с огнеметами. Скажи, чтобы шли вплотную за нами. Если Аргус сам не упадет в ловушку, мы постараемся загнать его туда.

Джонсон заколебался.

— А если он просто прорвется мимо наших людей?

— Посмотрим. Расставь людей по обе стороны от ловушки, чтобы Аргус оказался в окружении. Быстро!

Секретарь помчался выполнять распоряжение, а Боллард по-прежнему продолжал идти за роботом из комнаты в комнату. Наконец появился Джонсон с тремя огнеметчиками. Остальные рассредоточились по бокам.

Аргус повернул в коридор — узкий, но длинный. На середине его находилась ловушка, замаскированная дорогим бухарским ковром. В отдалении Боллард увидел троих мужчин с огнеметами наготове, поджидающих робота. Через несколько минут ловушка сработает.

— Начинайте, парни, — приказал он.

Трое огнеметчиков, шагавших перед ним, выполнили приказ — полыхнул огонь.

Робот ускорил шаги, и тут Боллард вспомнил, что у него есть глаза и сзади. Ничего, они ему не помогут. Этот ковер…

Золотая ступня пошла вниз, робот начал переносить на нее свой вес, но вдруг замер, когда его чувствительные сенсоры уловили разницу в упругости поверхности пола и западни. Прежде чем ловушка успела сработать, Аргус отдернул ногу и неподвижно замер на краю ковра. В спину ему ударило пламя. Боллард прокричал приказ.

Трое мужчин по другую сторону ловушки бросились вперед, стреляя из огнеметов. Робот согнул ноги, переместил центр тяжести и прыгнул. Для прыжка с места это был неплохой результат. Поскольку Аргус идеально рассчитывал каждое свое движение, а его металлическое тело было способно на усилия, недоступные человеку того же веса, он перепрыгнул трехметровую яму с солидным запасом. Его встретили языки огня.

Аргус двигался быстро, очень быстро. Не обращая внимания на пламя, лижущее его тело, он подбежал к трем мужчинам, а затем помчался дальше. Потом притормозил до своего обычного темпа и продолжил обход. Рев сирены дошел до Болларда, только когда она стихла.

Для Аргуса опасность миновала. В нескольких местах его металлического тела золото оплавилось и просело, но не более того.

Джонсон с трудом сглотнул.

— Должно быть, он заметил ловушку.

— Он ее почувствовал, — со злостью ответил Боллард. — Черт возьми! Если бы мы сумели остановить его хоть ненадолго и залить бетоном…

Они попытались сделать это час спустя. Боллард приказал заполнить верхнее помещение жидким бетоном, чтобы перекрытие рухнуло под растущей тяжестью. Робот был внизу…

Был. Разница в давлении воздуха предупредила Аргуса, и он знал, что следует делать. Метнувшись к двери, он удрал, оставив позади жуткий беспорядок.

Боллард выругался.

— Нам не залить его бетоном, если он реагирует на изменение давления воздуха. Черт побери, я уже не знаю, что делать. Должен же быть какой-то способ, Джонсон! Соедини меня с «Пластик Продактс», и побыстрее!

Вскоре Боллард уже разговаривал с представителем компании.

— Я не совсем понимаю. Вам нужен быстро схватывающийся цемент…

— Которым можно брызгать на расстояние, и который твердел бы, касаясь робота.

— Если он будет схватываться так быстро, хватит и соприкосновения с воздухом. Думаю, у нас есть то, что вам нужно. Необычайно стойкая после схватывания цементоподобная масса, твердеющая в течение минуты после контакта с воздухом.

— Это должно подействовать. Так, когда мы…

— Завтра утром.

На следующее утро Аргуса загнали в один из обширных холлов первого этажа. Кольцо из тридцати людей окружило робота, каждый из них был вооружен контейнером с цементноподобной массой. Боллард и Джонсон стояли в стороне.

— Робот довольно силен, шеф, — осмелился заметить секретарь.

— Эта штука тоже. Здесь главное — количество. Его будут поливать этой дрянью до тех пор, пока он не окажется в этаком коконе. Без точки опоры ему не выбраться, как мамонту из ледяной ямы.

Джонсон втянул воздух.

— А если это не подействует, то, может…

— Не трудись, — сказал Боллард и посмотрел по сторонам.

У всех дверей тоже стояли люди с контейнерами.

Посредине зала невозмутимо возвышался Аргус. Боллард подал знак, с тридцати точек вокруг робота брызнули потоки жидкости и сошлись на его золотом корпусе.

Сирена оглушительно взвыла, и Аргус начал вращаться.

Больше ничего, только вращаться. Но быстро!

Он был машиной, обладал невероятной силой и сейчас кружился вокруг своей оси — сверкающее пятно света, на которое больно было смотреть. Он был похож на миниатюрную планету, вращающуюся в пространстве. Земля обладает притяжением, сила же притяжения Аргуса была ничтожна, зато центробежная сила действовала безотказно.

С тем же успехом можно было бы бросать яйца в вентилятор. Потоки жидкости ударяли в Аргуса и брызгали в стороны, отбрасываемые центробежной силой.

Боллард получил куском в живот. Он затвердел уже достаточно, чтобы причинить боль.

Аргус продолжал кружиться. На сей раз он не пытался бежать, и рев сирены разрывал уши. Мужчины, облепленные твердеющей массой, еще держались какое-то время, однако материал твердел все больше и больше, и вскоре происходящее стало походить на драку с кремовыми тортами из комедии Мака Сен-Нета.

Боллард начал было командовать, но из-за адского шума никто его не услышал. Впрочем, постепенно все начали понимать безнадежность дальнейших попыток. Обездвиженными оказались они, а не Аргус.

Сирена стихла, Аргус замедлил вращение, а потом и вовсе остановился. Опасность миновала.

Он тихо вышел из помещения, и никто даже не попытался ему помешать.

Один из людей едва не задохнулся, прежде чем с его лица удалили куски затвердевшего материала, но больше никто не пострадал… если не считать нервов Болларда.

Следующий способ предложил Джонсон. Зыбучие пески поглощают все. Доставить их в замок было невозможно, и потому воспользовались суррогатом — липкой смолистой массой, которую влили в специально смонтированный для этого резервуар шириной в восемь метров. Оставалось только загнать туда Аргуса.

— Ловушки бесполезны, — мрачно произнес Боллард. — Может, просто натянуть провод, чтобы он споткнулся…

— Думаю, он среагировал бы мгновенно, шеф, — возразил Джонсон. — По-моему, загнать Аргуса в резервуар будет легко, пусть только он окажется в коридоре, который к нему ведет.

— Но как это сделать? Снова палить из огнеметов? Он автоматически избегает опасности и, если наткнется на резервуар, просто повернется и пойдет назад, не обращая внимания на людей.

— Его сила ограничена, ведь так? — спросил Джонсон.

— Он не смог бы справиться с танком…

Боллард не сразу понял, в чем дело.

— Миниатюрный трактор? Но не очень маленький — некоторые коридоры в замке довольно широки. Будь у нас танк шириной в коридор, мы смогли бы загнать Аргуса в зыбучие пески.

Были проделаны замеры и в замок доставили мощный трактор. Он заполнял коридор, так, что сбоку не оставалось щели — во всяком случае такой, в которую мог бы пролезть робот. Как только Аргус войдет в этот коридор, он сможет двигаться только в одном направлении.

Джонсон предложил так замаскировать трактор, чтобы чувствительный робот не обратил на него особого внимания.

Машина была готова в любой момент блокировать коридор.

Трюк, вероятно, удался бы, если бы не одна закавыка. Консистенция искусственных зыбучих песков была тщательно рассчитана. Субстанция была достаточно жидкой, чтобы робот погрузился в нее, и достаточно плотной, чтобы его обездвижить. Аргус мог спокойно передвигаться под водой, что доказала одна из прежних неудачных попыток.

Итак, жижа обладала некоторым поверхностным натяжением, но слишком слабым, чтобы удержать Аргуса.

Загнать робота в коридор удалось без труда, и трактор двинулся за ним, блокируя проход. Робот казался невозмутимым. Дойдя до резервуара, он наклонился и золотой рукой проверил плотность субстанции.

Потом лег на живот, по-жабьи согнув ноги, уперся ступнями в одну из стен и сильно оттолкнулся.

Если бы Аргус шагнул в контейнер, то погрузился бы в вещество, но теперь его вес был распределен по большей площади. Он не мог бы продержаться так долгое время, но цель оказалась достигнутой — ему просто не хватило времени, чтобы утонуть. Аргус заскользил по поверхности, как байдарка. Сильный начальный толчок придал ему достаточный разгон. Ни один человек не смог бы сделать такого, но Аргус был куда сильнее человека.

Итак, он рванулся вперед, пересек резервуар, поддерживаемый силой поверхностного натяжения и несомый инерцией. В конце концов зыбучий песок остановил его, и Аргус начал погружаться, но теперь его могучие руки могли дотянуться до противоположного края резервуара. В этом месте в стене находилась дверь, а на пороге стояли Боллард с Джонсоном, наблюдая за операцией.

Они отскочили, прежде чем Аргус успел их сбить в своем рефлекторном бегстве от опасности.

Прежде чем высохнуть, робот измазал клееподобным веществом более дюжины дорогих ковров. Его сияние несколько поблекло, но способности нисколько не пострадали.

Боллард испробовал тот же номер еще раз, с большим резервуаром и гладкими стенами, в которые робот не мог бы упереться. Но Аргус учился на ошибках. Прежде чем войти в какой-нибудь коридор, он теперь проверял, нет ли поблизости тракторов. Боллард ставил трактор в соседнем помещении, чтобы Аргус не мог его заметить, но едва начинал работать двигатель машины, робот тут же выбегал из коридора. Слух у Аргуса тоже был превосходный.

— Ну что ж… — неуверенно сказал Джонсон.

Боллард беззвучно выругался.

— Прикажи смыть эту дрянь с Аргуса. Он — главное развлечение для наших гостей!

Джонсон смотрел вслед удалявшемуся Болларду, недоуменно подняв брови.

Враги сжимали смертельное кольцо. Скорее бы наступал конец месяца, скорее бы поспевала новая партия алмазов! Акции Болларда практически ничего не стоили, а ключ к богатству был у проклятого робота!

Отдав несколько распоряжений, Боллард отправился наверх, в комнату Аргуса. Робот, недавно вычищенный, стоял у окна и блестел на солнце — фигура невероятной красоты. Боллард заметил свое отражение в зеркале и машинально приосанился.

Впрочем, это было бесполезно — Аргус все равно был краше. Боллард посмотрел на робота.

— Будь ты проклят! — сказал он.

Металлическое лицо Аргуса невозмутимо смотрело на него из-под забрала. Мимолетный каприз заставил Болларда смоделировать робота в виде рыцаря, но теперь эта идея уже не казалась ему такой хорошей.

Долго подавляемый комплекс неполноценности Болларда начал выползать на свет божий.

Золотистый рыцарь стоял перед ним — высокий, красивый, могучий. Молчаливый и величественный.

«Это машина, — внушал себе Боллард, — просто машина, созданная человеком. А я наверняка превосхожу машину».

Не тут-то было.

В определенном смысле робот был умнее его. Он был в безопасности, потому что его никто не мог уничтожить. Он был богат — этакий Мидас, освобожденный от своего проклятия, — и прекрасен. Спокойный, огромный, абсолютно уверенный в своих силах, Аргус стоял, игнорируя Болларда.

Будь это возможно, Боллард, вероятно, уничтожил бы робота. Только бы это проклятое существо обратило на него внимание! Робот сокрушал его жизнь, его мощь, его империю, причем бессознательно. Злобе и ненависти Боллард сумел бы противостоять; пока человек достаточно важен, чтобы его ненавидели, еще не все потеряно. Но для Аргуса Боллард просто не существовал.

Солнечный свет слепил глаза, отражаясь от золотого панциря, сам воздух в комнате сиял радужным алмазным блеском. Боллард не замечал, что губы его кривит злобная гримаса.

А события тем временем развивались. Пожалуй, самым значительным из них была конфискация замка — результат стремительного экономического падения Болларда. Ему пришлось выехать. Перед этим он рискнул открыть печь для производства алмазов — за неделю до срока — но нашел там только уголь. Впрочем, это не имело особого значения — все равно через неделю замок со всем содержимым переходил к новому владельцу.

Кроме робота. Он по-прежнему был его собственностью, точнее, формально принадлежал его бывшей жене. Документы, подписанные им и Джесси, были совершенно легальны и абсолютно неопровержимы. Боллард добился судебного постановления, разрешающего ему доступ в замок в любой момент, когда он захочет забрать своего робота. Оставалось лишь остановить Аргуса и вернуть алмазы!

Возможно, со временем он все-таки придумает способ. Возможно…

Ффулкес зазвал Болларда в ресторан. Какое-то время они разговаривали о посторонних вещах, но Ффулкес при этом то и дело с иронией посматривал на Болларда.

Наконец он произнес:

— Как ты справляешься со своим роботом, Брюс?

— Неплохо. — Боллард вел себя осторожно. — А что?

— Твой замок конфисковали, да?

— Да. Но я могу забрать робота в любой момент. Суд высказался в мою пользу… исключительные обстоятельства, знаешь ли.

— Думаешь, сумеешь поймать эту машину, Брюс? Гюнтер был необычайно хитер. Если уж он сделал робота неуловимым, готов держать пари, что ты его не поймаешь. Разве что узнаешь пароль.

— Я… — Боллард умолк, глаза его сузились. — А откуда ты знаешь…

— Что нужен пароль? Гюнтер звонил мне перед своим… э-э… несчастным случаем. Он подозревал, что ты хочешь его убить. Я не знаю всех деталей дела, он сказал, что я должен передать тебе пароль, но только когда придет время. Гюнтер был дальновидным человеком.

— Ты знаешь пароль? — бесцветным голосом спросил Боллард.

Ффулкес покачал головой.

— Нет.

— Тогда почему ты…

— Гюнтер сказал так: «Передай Болларду, что паролем будет то, что он найдет на пленке — фамилия и номер патента, касающегося производства искусственных алмазов».

Боллард разглядывал свои ногти. Пленка. Та, которую он получил только после того, как обманул и убил Гюнтера. Эта информация существовала теперь только в его памяти — «Макнамара. Процесс скручивания. Патент NR-735-V-22».

И Гюнтер перед смертью перепрограммировал робота так, чтобы тот реагировал на эти слова.

— Ты уже сыт? — спросил Ффулкес.

— Да. — Боллард встал и смял салфетку.

— Я заплачу… Еще одно, Брюс. Для меня было бы крайне выгодно, если бы алмазы перестали что-либо стоить. Я продал все свои алмазные акции, но многие мои конкуренты вложились в африканские рудники. Если бы сейчас на рынке началась неразбериха, это было бы мне на руку.

— Ну и что?

— Ты не назовешь мне номер этого патента?

— Нет.

— Так я и думал, — вздохнул Ффулкес. — Что ж, бывай здоров.

Боллард арендовал бронированную машину, нанял дюжину охранников и поехал в замок. Часовой у ворот пропустил его без особых формальностей.

— Хотите въехать?

— У меня есть разрешение…

— Да, я знаю. Проезжайте. Вы ведь за роботом?

Боллард не ответил. Замок показался ему чужим. В нем многое переменилось — убрали ковры и картины, вынесли мебель. Замок больше не принадлежал ему.

Боллард взглянул на часы. Пять минут третьего — Аргус уже начал свой обход.

Боллард направился к большому холлу. Краем глаза он заметил, как золотая фигура входит в зал, чтобы совершить свой ежедневный обход. Позади на безопасном расстоянии шли двое полицейских.

Боллард подошел к ним.

— Я — Брюс Боллард.

— Так точно.

— Что… что такое, черт побери?! Ты же Дэнджерфилд и работаешь у Ффулкеса! Что…

Лицо Дэнджерфилда даже не дрогнуло.

— Я прислан сюда в качестве специального представителя. Власти пришли к выводу, что ваш робот слишком ценен, чтобы оставлять его без охраны. Нам велели постоянно следить за ним.

Боллард на мгновение замер, потом сказал:

— Ну, хорошо, ты сделал свое дело. Я забираю робота.

— Так точно.

— Вы можете уходить.

— Извините, но мне приказано ни на секунду не оставлять робота без присмотра.

— Это Ффулкес приказал тебе, — заметил Боллард, едва владея своим голосом.

— О чем вы?

Боллард посмотрел на второго охранника.

— Он тоже человек Ффулкеса?

— Не понимаю.

— Вы имеете полное право забрать робота, — объяснил Дэнджерфилд, — но пока он остается на территории замка, нам нельзя спускать с него глаз.

Во время этого разговора все они шли за Аргусом. Робот перешел в другой зал, продолжая свой неторопливый обход. Боллард вырвался вперед и, прикрывая губы ладонью, прошептал:

— Макнамара. Процесс скручивания. Патент NR-735-Ѵ-22.

Робот не остановился, а Дэнджерфилд заметил:

— Похоже, вам придется произнести это погромче.

Он приготовил небольшой блокнот и ручку.

Боллард глянул на него, а затем подбежал к Аргусу, пытаясь одновременно произнести пароль. Однако робот молниеносно ускользнул, и, как обычно, остановился лишь на безопасном расстоянии от хозяина.

Невозможно было подойти к нему близко, чтобы прошептать пароль. А стоит произнести его громко, и Дэнджерфилд тут же передаст его Ффулкесу. А уж тот знал бы, что делать — он обнародовал бы патент, вызвав катастрофу на рынке алмазов.

Три фигуры прошли вперед, оставив Болларда сзади.

«Есть ли какой-нибудь выход? — думал он. — Можно ли как-нибудь остановить робота?»

Боллард знал, что это невозможно: замок больше не принадлежал ему. Имея власть и деньги, он вероятно, придумал бы что-нибудь, но время работало против него.

Сейчас он еще мог бы подняться, но через месяц уже нет. За это время его империя окончательно перейдет в чужие руки. Его разгоряченный разум лихорадочно искал хоть какой-нибудь выход.

«А если еще раз попробовать сделать алмазы?»

Можно было бы попробовать, однако он уже не был промышленным магнатом. Он остался без защиты, которую дает большое богатство, и Ффулкес мог теперь следить за ним, контролируя каждый его шаг. Невозможно было сохранить что-то в тайне и, если бы он вновь начал производить алмазы, люди Ффулкеса немедленно пронюхали бы об этом. Нет, этот путь был для него закрыт.

Спасение. Для робота это было очень просто. Боллард сам стал беззащитен, тогда как робот остался неуязвим. Бoллард потерял состояние, а Аргус превратился в Мидаса. Разум не мог помочь ему именно сейчас, когда он переживал самый глубокий кризис в своей жизни. На одно безумное мгновенье у него мелькнула мысль: а что сделал бы на его месте Аргус — ведь его безошибочный мозг оказался куда совершеннее мозга, придумавшего его.

Впрочем, Аргус никогда не оказался бы в такой ситуации. Аргусу было безразлично все, кроме его собственной золотой шкуры, украшенной бриллиантами. В эту минуту он шагал по комнатам замка, равнодушный ко всему, что его окружало.

Боллард постоял еще немного, а потом спустился в подвал и отыскал тяжелый кузнечный молот. Затем вернулся наверх поискать Аргуса.

Он нашел его в столовой. Робот торжественно ходил кругами, свет мягко скользил по его золотой броне и рассыпался на маленькие радуги, сталкиваясь с алмазами.

Боллард вспотел, но не от усилия. Остановившись прямо перед Аргусом, он сказал:

— Стой на месте, ты… — Он добавил нецензурное слово.

Аргус свернул, чтобы обойти его, и тут Боллард чистым, звучным голосом произнес:

— Макнамара. Процесс скручивания. Патент NR-735-V-22.

Ручка Дэнджерфилда забегала по бумаге, но робот остановился, словно лавина застыла на середине горного склона. В наступившей тишине Боллард услышал, как второй охранник спросил:

— Есть?

— Да, — ответил Дэнджерфилд. — Пошли.

Они вышли. Боллард поднял молот и на цыпочках подошел к Аргусу. Робот возвышался над ним, спокойный и безразличный.

Первый удар оставил на массивной груди робота глубокую вмятину, бриллианты так и брызнули в стороны. Аргус величественно покачнулся и величественно упал. Эхо его падения громом прокатилось по пустому залу.

Боллард поднял молот и ударил еще раз. Разумеется, он не мог ни проломить почти несокрушимый слой под золотым панцирем, ни разбить драгоценных камней, его дикие удары только вырывали их из корпуса и рвали золотое покрытие.

— Ты… проклятая… машина! — кричал Боллард в слепой ярости, превратив молот в орудие бездумного разрушения. — Ты… проклятая… машина!!

Самая большая любовь

У мистера Денворта начались неприятности с гномами, и то, что он сам был виноват, утешало слабо. Он явно сглупил, когда украл именно в том магазине. Вывеска должна была послужить ему достаточным предостережением, поскольку на ней значилось: «Милостью Короля — ЕКВ Оберона». Оберон — имя редкое, а клиенты Магазина Гномов были тоже не из простых. Однако Денворт узнал об этом уже потом.

Это был сухощавый, смугловатый мужчина слегка за сорок, довольно мрачный и красивый, как толедский клинок. За его сдержанным поведением скрывался отвратительный характер. Денворт не терпел ничьих возражений. Несколько лет назад он женился на пухлой вдовушке, неожиданно оказавшейся хитрой и изворотливой особой, отчего его планы вдосталь попользоваться солидным состоянием Агаты Денворт были просто перечеркнуты. Постепенно супружеская любовь переродилась в ненависть, но обе стороны — люди цивилизованные — ловко скрывали свои истинные чувства так называемым цивилизованным образом. Денворт не афишировал своего разочарования, зато испытывал садистское наслаждение, всячески усложняя жизнь жены. Агата со своей стороны цепко держала деньги и плакала только наедине с собой. Причиной ее слез был не Денворт, а мыльный пузырь, который она ошибочно приняла за реальность.

Муж воспринимал ее как паучиху, желающую сожрать партнера, однако правда выглядела несколько иначе. Оскорбленная гордость впервые в жизни укрепила спину Агаты. Она могла смириться с ненавистью, но не с презрением. После нескольких месяцев замужества она с неприятной отчетливостью поняла, что Денворт испытывает к ней холодное презрение и видит в ней лишь инструмент, дожидающийся его умелой руки. Разумеется, он был просто снобом…

Агата, желая сохранить лицо, одолжила ему сумму, достаточную для того, чтобы стать пайщиком Колумбийской страховой компании, но у Денворта было не так уж много акций, и он не мог контролировать фирму. Ему это не нравилось, но на безрыбье годилось и это. Итак, в возрасте сорока четырех лет Эдгар Денворт имел жену, которую ненавидел, и опостылевшую работу в КСК, а кроме того, был страстно влюблен в Миру Валентайн, актрису, слава которой не уступала славе самых ярких звезд Голливуда.

Миру это смешило.

А пламя в душе Денворта со временем разгоралось все ярче. Когда в тот день он шел по Сикамор-авеню, одетый с напускной небрежностью в хорошо подогнанный твидовый костюм, его лицо с высокими скулами индейца и светло-голубыми глазами англосакса ничего не выражало. На Четвертой авеню, по которой он ходил из конторы КСК в бар «Голубой Кабан», продолжались дорожные работы, и потому в тот памятный день Денворт свернул в тенистую Сикамор-авеню с ее рядом маленьких магазинчиков и высоких жилых зданий. Чувствовал он себя не лучшим образом.

И не без причин. В конторе консервативные сослуживцы не поддержали его по вопросу расширения фирмы, а Мира Валентайн, заглянувшая в КСК изменить условия страховки, отнеслась к Денворту унизительно холодно. Кроме того, он исчерпал счет в банке и вынужден был снова попросить денег у Агаты. Правда, она выписала чек без единого слова, но… чтоб ее черти взяли!

Выхода не было. Смерть Агаты ничего бы не изменила, разве что к худшему, потому что Денворт не унаследовал бы ничего особо ценного. Он знал содержание завещания жены. Что касается развода… нет, только не это! Это означало бы потерять даже ту поддержку, которую обеспечивали подачки Агаты. В случае необходимости она всегда могла выписать чек, а в последнее время Эдгар Денворт частенько нуждался в этом. Он слишком легкомысленно делал вложения, чтобы они приносили прибыль.

Денворта раздражали препятствия, встречавшиеся на каждом шагу. Когда облачное небо исполнило вдруг свои угрозы, обрушив на землю сильный ливень, он воспринял это как личное оскорбление. Стиснув губы, Денворт бросился к ближайшему укрытию — навесу над входом в магазинчик, где, как он заметил, продавались objets d’art[16]. По крайней мере, такое впечатление создалось у Денворта, когда он окинул витрину беглым взглядом.

Закурив, он принялся высматривать такси. Бесполезно. Улица была почти пуста. Оглядываясь по сторонам, Денворт обратил внимание на зеленую вывеску, раскачивавшуюся на ветру над входом в магазин. Она напоминала щит, на котором золотой краской была изображена корона необычной формы, а под ней надпись, гласившая: «Милостью Короля — ЕКВ Оберона».

Занятно!

Денворт взглянул на витрину, в которой на первый взгляд был выставлен набор театральной бижутерии, причем весьма экзотической. На небольшой картонной табличке читалась интригующая надпись:

«НЕ ПРОДАЕТСЯ»

Денворт присмотрелся к табличке — вряд ли это было взаправду так. За табличкой лежал предмет из золота — большой перстень или маленький браслет, — выглядевший достаточно необычно, чтобы заставить мужчину глубоко задуматься. Денворт знал, что Мире Валентайн понравился бы такой подарок. Не раздумывая долго, он толкнул дверь и вошел внутрь.

Магазин был маленький, чистый и светлый — обновленный полуподвал. Денворт остановился на небольшом возвышении с металлическими перилами, от которого ступени вели в собственно магазин. Ему почудилось какое-то быстрое движение, словно кто-то поспешно скрылся под прилавком, но когда он вновь посмотрел в том направлении, то увидел лишь исключительно бледного мужчину, который почему-то вздрогнул и уставился на Денворта. Никогда прежде Денворт не встречал такого невзрачного человечка. У него было гладкое бледное лицо, курносый нос, покрытый веснушками, редкие волосы мышиного цвета и незначительный подбородок.

— О-о, — разочарованно протянул мужчина, — а я думал, что вы клиент.

Денворт кивнул, и тут до него дошло значение слов. Неприятно удивленный, он поморщился.

— Я что, похож на нищего?

Человечек отложил метлу на длинной ручке и улыбнулся.

— Конечно, нет, сэр. Вы меня не так поняли. Просто… гмм… я узнаю своих постоянных клиентов по слуху. То есть, по виду, — поспешно добавил он.

Денворт спустился по ступенькам в магазин, и огляделся. Щеки его коснулась паутина, и он брезгливо отвел ее в сторону.

— Это объявление в вашей витрине, — сказал он после недолгого колебания. — Что значит «Не продается»?

— Что ж, это необычная ситуация, — буркнул бледный человечек. — Меня зовут Смит, Вейланд Смит. Можно сказать, я получил это дело в наследство. Кто-то же должен делать эти… гмм… игрушки.

— Театральная бижутерия?

— Вот именно, — поспешно подтвердил Вейланд Смит.

— Работа на заказ.

— Я хотел бы купить одну вещь, — заявил Денворт, — золотой перстень с витрины. Или это браслет?

— Перстень лозовика? — спросил Смит. — Мне очень жаль, но это заказ. — Он нервно коснулся метлы.

Денворт хмуро взглянул на него.

— Перстень лозовика? Я слышал о лозовиках. Они ищут воду, золото, или что-то в этом роде, Но я не понимаю…

— Должен же я его как-то назвать? — ответил Смит слегка раздраженно и украдкой оглянулся. Денворту показалось, что при этом он что-то прошептал, но так тихо, что невозможно было расслышать.

Ясно было, что продавец хотел поскорее избавиться от него. Это не понравилось Денворту, особенно сегодня, когда его самолюбие уже пострадало. Чтобы какой-то жалкий торгаш выпроваживал его… Он сжал узкие губы.

— В таком случае я куплю что-нибудь другое, — заявил он. — Не может быть, чтобы все в магазине было на заказ.

Из-за спины продавца послышался скрипучий голосок, и Денворту показалось, будто он слышит его кожей. Это был тонкий, мерзкий, визгливый голос; Денворту он абсолютно не понравился. Он быстро взглянул на висевшие за прилавком портьеры — те чуть колыхались.

— Минуточку, — сказал Смит в воздух и вновь повернулся к Денворту. — Простите, но сейчас я весьма занят. Мне нужно закончить заказ для клиента, который очень торопится. Вот это, — и он указал на браслет с подвесками, одиноко лежавший на столике с красной столешницей.

Денворт игнорировал намек и, подойдя к столику, рассмотрел браслет.

— По-моему, он уже готов.

— Нужно добавить еще… гмм… еще одну подвеску, — ответил Смит.

Денворт прошелся по магазину, поглядывая на всевозможные украшения. На многих из них — медальонах, запонках, брошках — были надписи, и все не на английском. На гладкой бронзовой катушке, например, виднелась таинственная надпись: «Yatch», а под ней — «crux ansata».

— Это довольно необычно, — снисходительно заметил Денворт.

Смит быстро заморгал.

— Мои клиенты не совсем обычны, — признал он. — Разумеется… конечно…

— Я все-таки хочу что-нибудь купить. Только не говорите, что цены высоки, я и сам догадался об этом.

— Мне очень жаль, поверьте, — твердо ответил Смит, — но я просто не могу вам ничего продать. Все, что есть на моем складе, сделано на заказ.

Денворт глубоко вздохнул.

— В таком случае я тоже что-нибудь закажу. Вы сделаете мне браслет или перстень? Дубликат того, что на витрине?

— Боюсь, что не смогу.

— А вы когда-нибудь слышали о Федеральном Торговом Надзоре? То, чем вы занимаетесь — нелегально. Предпочтение для избранных клиентов…

Сзади вновь донесся гнусный голосок. Смит вскочил.

— Извините, — сказал он, подбежал к портьере, просунул за нее голову и пробормотал несколько слов.

Бронзовый браслет лежал возле самого локтя Денворта. Увы, соблазн на пополам со вполне объяснимым раздражением, привел к тому, что он совершил кражу, иначе не назовешь. Короче говоря, он стянул браслет.

Произошло это в одно мгновенье. Когда безделушка оказалась у него в кармане, Денворт повернулся и направился к выходу. Смит явно не заметил пропажи, он по-прежнему стоял спиной к прилавку.

Денворт чуть поколебался, но потом решительно толкнул дверь и вышел, криво улыбаясь. Дождь кончился, чистые капли, сияющие в бледном свете солнца, рядком свисали с вывески, гласившей: «Милостью Короля — ЕКВ Оберона». Воробей неподалеку внимательно разглядывал лужу.

Хотелось бы написать, что Денворт уже раскаивался в содеянном, но, к сожалению, ничего подобного не было и в помине. Испытывая восторг при мысли о том, что перехитрил упрямого продавца, он направился к «Голубому Кабану», где собирался заказать подогретый ром.

Воробей склонил голову и внимательно вгляделся в Денворта маленькими глазками. Потом вдруг взлетел и устремился к лицу мужчины. Денворт машинально увернулся, а воробей сел ему на плечо и принялся нежно гладить клювом щеку своего неприветливого хозяина.

Реакция Денворта была вполне типичной. Маленькие увертливые существа порой вызывают большее опасение, чем большие. Можно спокойно смотреть на атакующего дога, но воробей, усевшийся на плечо, заставляет почувствовать себя беззащитным. Необычайно трудно избежать удара клювом в глаз. Денворт хрипло вскрикнул и отмахнулся.

Воробей вспорхнул, трепеща крылышками, но тут же вернулся, оживленно чирикая. Словно затем, чтобы еще более усилить замешательство Денворта, откуда-то появился небольшой белый пес и принялся прыгать на него и приветливо махать хвостом. Поскольку люди начали уже оглядываться, Денворт не пнул пса, а скользнул в дверь «Голубого Кабана», который к счастью, был недалеко. Дверь отрезала его от воробья и собаки.

Однако она не смогла преградить путь тому, что незаметно просочилось сквозь стекло, злобно бормоча при этом. Денворт ничего не слышал. Подойдя к стойке, он потребовал рома. День был мозглый, и горячий напиток был как нельзя кстати.

Несколько людей громко ссорились у стойки. Скользнув по ним взглядом, Денворт взял стакан и прошел в ложу. Там он вынул браслет и внимательно осмотрел его. Материал напоминал бронзу, а снизу через равные промежутки были прикреплены подвески: узел из проволоки, отсеченная человеческая голова, стрела и другие, определить которые было совсем уж трудно.

Денворт надел браслет на запястье, и в ту же секунду тихий голос прошипел:

— Проклятье! Клянусь древним Нидом, ну и не везет же мне!

— Простите? — машинально спросил Денворт.

— Проклятье! — повторил голос. — Я не могу использовать заклинание Настоящей Семерки. Однако Рун Оберона должно хватить.

Денворт прищурился и огляделся. Потом заглянул под стол. Потом подозвал официанта.

— Гмм… пожалуйста, еще один ром.

Не стоило спрашивать официанта, откуда идут бесплотные голоса. Впрочем, это вполне могло быть радио.

— Трикет тракет трокет омнибандум, — произнес голос. — Ин номине… о, чтоб тебя! Не идет. Послушай, у тебя на руке мой браслет.

Денворт не отзывался, стиснув губы и не подавая вида, что слышит. Маленький кулачок ударил по столу.

— Ты меня слышишь?

— Голос совести… просто смешно! — буркнул Денворт и глотнул рома.

Ответом ему был тихий смешок.

— Вечно одно и тоже! Люди большие скептики, чем кобольды. Все люди… — послышалось тихое урчание, похожее на кошачье. — Послушай, — шепотом продолжал голос. — Вейланд Смит сделал этот браслет для меня. Я уже заплатил. Пришлось спереть три бумажника, чтобы набрать денег. Слушай, да ты просто ворюга.

Это наглое утверждение исчерпало терпение Денворта, и он буркнул что-то о краденных деньгах. Потом умолк и внимательно огляделся. Никто не обращал на него внимания.

— Но у нас есть право красть, — ответил голос. — Мы аморальны. Наши предки не ели плода с древа познания, как твои. Все гномы воруют.

— Гномы… — шепотом повторил Денворт.

— Турзи Буян, к твоим услугам. Ты отдашь мне, наконец, мой браслет?

— Я слышу голоса…

— Если не одумаешься, услышишь кое-что похуже, — пригрозил шепоток. — О, если бы я мог всего на одну ночь затащить тебя под Холм. Ты бы спятил. Я уже видел такие случаи.

Денворт закусил губу. Голос говорил слишком связно, чтобы быть галлюцинацией. Кроме того…

Вернулся официант, неся дюжину рюмок подогретого рома. Он выстроил их в ряд перед удивленным Денвортом, который тут же задал ему естественный в подобной ситуации вопрос.

— Все в порядке, сэр, — ответил лучащийся радостью официант. — Я угощаю, и с удовольствием заплачу за эти порции, если вы позволите. Я люблю вас.

Он ушел, прежде чем Денворт успел ответить. Шепот раздался вновь, резкий и яростный.

— Видишь? Браслет действует, как часы. Ничего удивительного, что я не смог наложить на тебя заклятия, ты, мерзкий человек. Даже Рун Оберона. Страшно даже подумать, что я причиню тебе вред.

Денворт решил, что лучше ему уйти отсюда. Гаденький шепоток действовал ему на нервы, может, из-за его тона. Вообще-то он не напоминал ни шипение змеи, ни треск пламени, но волосы на затылке ощутимо шевелились.

Но едва он встал, невидимые руки задернули портьеры ложи, и Денворт инстинктивно съежился.

— Ну, — сказал шепот, — теперь мы можем поговорить наедине. Нет, не пытайся удрать. Пить есть что… если тебе нравится такой слабиняк. То ли дело раньше! Помню, была гулянка, когда выперли Еву! Вот были времена под Холмом!

— Ты… живой? — очень тихо спросил Денворт. Он весь дрожал.

— Да, — ответил голос. — Даже поживее, чем ты. Нам незачем размножаться, чтобы поддержать огонь нашей жизни. У нас он неуничтожим… в принципе. Понимаешь ли, человече, я гном.

— Гном, — повторил Денворт. — Я… набрался. Точно. Иначе не говорил бы сам с собой.

— Ты говоришь со мной, Турзи Буяном, — рассудительно заметил голос. — Это естественно, что ты не хочешь в меня верить, но я могу с легкостью убедить тебя в моем существовании. Только сними на минутку этот браслет, ладно?

Какой-то инстинкт предостерег Денворта от этого. Когда он потянулся рукой к запястью, в воздухе вокруг него возникло непонятное напряжение. Он ощутил затаенную враждебность, а потом злоба, дремавшая в бесплотном голосе, прорвалась.

— Сними его! — потребовал голос.

Однако Денворт лишь глотнул рома и откинулся назад. В руке он держал очередную рюмку, на случай, если напиток внезапно понадобится ему.

— Я слышал о таких вот вещах, — буркнул он. — Конечно, слышал. В сказках. Маленькие магазинчики…

— Слухи расходятся. У всех легенд есть свое начало. А теперь будь добр, сними этот браслет.

— Зачем?

— А затем, что я ничего не могу сделать, пока ты его носишь, — неожиданно признался голос. — Проклятье!

8 Этот мир — мой!

Опять то же самое. Почему из всех амулетов в магазине Смита ты выбрал именно Печать Любви?

— Печать Любви?

Горячий ром действует сильнее холодного, он уже ударил Денворту в голову. Его скептицизм ослаб. В конце концов бесплотный голос говорил вполне связно, хотя порой и двусмысленно.

— Давай объяснимся, — сказал Денворт после паузы. — По-моему, мне грозит опасность. Что такое Печать Любви?

Послышался тихий вздох.

— Ну ладно… Она вызывает любовь. Когда браслет на тебе, все тебя любят и ничего не могут с этим поделать. Если бы ты его снял, я мог бы навести на тебя несколько заклятий…

Денворт был даже доволен, что его собеседник не закончил фразы. Движимый внезапной мыслью, он поднялся и посмотрел назад поверх перегородки. Может, это Вейланд Смит последовал за ним и развлекался теперь чревовещанием? Это было куда правдоподобнее, чем слышимое, но невидимое присутствие Турзи Буяна. Однако соседняя кабина была пуста.

— Послушай, — убеждал его Турзи, — зачем тебе эта Печать? Вот мне она нужна. Меня никто не любит! Я должен исполнять главную роль в одном ритуале… гмм… церемонии, для которой Печать просто необходима. Будь человеком, а? А я скажу тебе, где закопан горшок с золотом.

— С золотом? И много его?

— Вообще-то, не очень, — признал Буян. — Но больше унции. И без примесей.

Денворт глотнул еще рома, вспоминая только что сказанное гномом.

— Я мог бы использовать эту твою Печать. Говоришь, из-за нее люди тебя любят?

— А почему, по-твоему, официант поставил тебе выпивку? Печать безотказна. На ней есть стрела Эроса, узел любви, голова святого Валентина, йогхам…

— И ты ничего не можешь сделать со мной, пока я ее ношу?

В шепоте зазвучали нотки оскорбленного достоинства.

— Проклятье! Как бы я мог? Эта проклятая Печать заставляет меня любить тебя.

— В таком случае, я не буду ее снимать, — рассудительно ответил Денворт. — Я мало знаю о гномах, но мне не нравится твой голос.

— А я твой люблю, — прошипел Турзи, явно сквозь зубы. — И очень жаль. А то бы я тебе показал!

Разговор прервало появление официанта, несущего бутылки шампанского самого лучшего винтажа.

— За счет заведения, — объяснил он.

— Видишь? — прошептал Турзи.

Когда официант исчез, между портьерами появилась физиономия одного из завсегдатаев бара. Денворт узнал его — один из тех, что ссорились возле стойки. Теперь на толстом лице рисовалось выражение вечной преданности.

— Ты мой друг, — сообщил толстяк, кладя руку на плечо Денворта. — Не верь никому, кто скажет иначе. Ты джентльмен. Я за три мили могу узнать дженль… джен… в общем, ты — мой друг. Ясно?

— Во имя Ноденса! — крикнул разъяренный Турзи. — Вали отсюда, ты, паскудина! Искандер веструм гобланхейм!

Толстяк вытаращил глаза и захрипел, словно задыхался. Потом схватился за воротник. Удивленный и испуганный Денворт увидел дым, идущий от красной полосы на его гладком лбу. Запахло паленым.

— Убирайся! — резко крикнул Турзи.

Толстяк повиновался: отшатнулся назад и исчез из виду. Выражение его лица вызвало у Денворта тошноту. Он оттолкнул в сторону ведерко для шампанского, стараясь справиться с дрожью.

Он был убежден помимо своей воли.

— Что ты ему сделал? — тихо спросил он.

— Заколдовал, — ответил Турзи. — И с тобой сделал бы то же самое, но…

— Но не можешь. До тех пор, пока Печать заставляет тебя любить меня. Ясненько.

В голубых глазах Денворта появилось задумчивое выражение.

— Оберон может лишить Печать ее силы, — заявил Турзи. — Хочешь, чтобы я его призвал?

— Вряд ли ты это сделаешь. Смит сказал, что браслет не закончен, нужен был еще один амулет. Верно ли я думаю, что…

— Ты спятил.

Денворт не обратил внимания на оскорбление.

— Подожди немного. Дай подумать. Человек — или гном, носящий этот браслет, был бы почти всемогущ. Кажется нелогичным, чтобы обычному гному даровали такую мощь. Разве что имеется какой-то крючок… точно. Теперь я понял. Смит должен был добавить к Печати амулет, который сделал бы ее подвластной заклятиям Оберона. Верно?

Ответом ему была тишина. Денворт удовлетворенно кивнул, ощущая во всем теле приятное тепло.

— Значит, мне ничего не грозит, даже от Оберона. Интересно, велика ли мощь этой Печати?

— Она вызывает любовь у всех живых существ, — ответил Турзи. — Как по-твоему, сколько ты ее выдержишь? Мы не позволим! Ни один человек никогда не забирал амулета из магазина Вейланда Смита, а у него есть вещи и почудеснее этой. Защитный Медальон, например…

Денворт встал, его лицо с высокими скулами ничего не выражало, но светло-голубые глаза блестели. Уверенным движением он отодвинул в сторону портьеру и вышел из кабины.

Мира Валентайн. Мира Валентайн.

Это имя пульсировало в его мозгу.

Мира Валентайн.

Капризная, чудесная, равнодушная Мира. Греющаяся в своем собственном свете и холодно улыбающаяся Денворту.

Если даже Турзи последовал за ним, Денворт этого не знал. Все заслонила восхитительная мысль о том, что сделает с Мирой Валентайн эта его новая, невероятная мощь.

— Не глупи, Эдгар, — сказала она ему однажды. — С чего ты взял, что я могла бы тебя полюбить?

Это не понравилось Денворту, и его самолюбие содрогнулось от удара. Он желал Миру, чтобы носить ее как гвоздику в петлице. Возможно, Мира это чувствовала, и Денворт с беспокойством заметил, что она относится к нему несколько даже презрительно.

Однако теперь он владел Печатью Любви.

И мог завоевать Миру Валентайн.

Мира Валентайн, Мира Валентайн, — звучало в такт его шагам. На улицах зажгли фонари, и они начали игру с его тенью, полная луна поднялась в фиолетовое, усеянное звездами небо. Денворт, разогретый ромом, не чувствовал холода. Возможно, именно напиток помог ему так легко поверить в то, что Печать и вправду обладает волшебной силой.

Сила. Мира Валентайн. Печать Любви.

Нужно было рассуждать логически — даже если логика эта основывалась на совершенно невероятной предпосылке. Допустим, он завоюет Миру. С этим связывались определенные трудности. Его должность в Колумбийской Страховой компании имела чисто номинальный характер, и скандал мог серьезно повредить ему. Кроме того, была еще Агата…

Но ведь… черт побери! Печать подействует и на нее!

Денворт злорадно усмехнулся.

Его охватило нетерпение. Он поймал такси, и в голове у него начали возникать контуры плана. Мира будет венцом всего, но сначала следовало уладить другие дела.

И тут холодной иголочкой кольнула мысль: колдовство — оружие обоюдоострое.

Его нужно осторожно взять за рукоять, держась при этом подальше от острия. Причина была вполне очевидной — использование магии означало создание новых условий, некоторые требовали иных предосторожностей, нежели те, к которым он привык. С возрастом человек вырабатывает для себя инстинктивные методы защиты, учится избегать опасностей, поскольку все лучше узнает их. Жизнь это туннель, в котором для неосторожных выкопаны ямы. Большинство людей учится пользоваться фонарем.

Однако магия источала свет иного рода, — возможно, ультрафиолетовый, — черный свет черной магии. Денворт улыбнулся своей мысли. Да, придется действовать очень осторожно. Нужно возвести новые защитные стены, а старые перестроить или усилить. Черная магия имела собственную логику, не всегда основанную на психологии. Но в данном случае магический фактор безотказно действовал на людей… значит, все должно быть не так уж трудно.

Денворты — точнее, Агата — были владельцами большого, удобного, хотя и несколько старомодного дома в пригороде. Камердинер впустил Денворта, причем его рыбье лицо расплывалось в улыбке. Когда он взял пальто Денворта, руки его погладили ткань почти нежно.

— Добрый вечер, сэр. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете.

— Да. Где миссис Денворт?

— В библиотеке, сэр. Вам что-нибудь подать? Может, желаете выпить? Ночь холодная. Или развести огонь?..

— Нет.

— Вы должны больше думать о себе, сэр. Я не вынесу, если с вами что-то случится.

Денворт поперхнулся и ускользнул в библиотеку. Печать могла стать и причиной конфуза. Ему вспомнилась «Моя последняя принцесса» Браунинга. Она любила все: «имела в виду все, на что смотрела, и взгляд ее бежал все дальше, дальше». А, к черту!

Агата сидела под лампой и вязала. Вся она была розовая, нежная и казалась совершенно беспомощной.

Женщина медленно повернула голову, и Денворт увидел в ее карих глазах то, чего не видел уже много лет.

— Эдгар… — сказала она.

Он наклонился и поцеловал ее.

— Здравствуй, дорогая.

Это удивило ее.

— Почему ты это сделал?

Денворт не ответил. Он сел на стул напротив Агаты и закурил, глядя, прищурившись, на голубой дымок.

Агата отложила вязанье.

— Эдгар…

— Слушаю.

— Я бы хотела… — она закусила губу, — поговорить с тобой.

— Пожалуйста.

— Только сначала… может, тебе нужно что-то? Может, что-нибудь подать?

Денворт прикрыл ладонью хищную улыбку.

— Нет, спасибо. Так приятно расслабиться.

— Ты слишком много работаешь, милый. Порой мне кажется, что… я плохо веду себя с тобой. Ты… чувствуешь себя счастливым?

— В принципе, да.

— Неправда. Я сама не знаю, что говорю. Когда ты вошел, я почувствовала… — Агата не закончила и расплакалась.

— Гмм… ты не веришь мне, — заметил Денворт. — И это меня беспокоит.

— Не верю тебе?

Это была новая мысль. Под действием силы Печати Агата могла полюбить Денворта, но доверие — дело иное.

Насколько велика сила Печати? Был лишь один способ проверить это.

— Я хотел поговорить о твоем завещании, — сказал он.

— Ты оставляешь деньги дальним родственникам, а ведь в конце концов я твой муж. Ты любишь меня?

— Да.

— Докажи. Сделай меня своим основным наследником.

На мгновенье ему показалось, что он проиграл. Однако это было условием проверки любви Агаты, и она не могла ему отказать.

— Я сделаю это прямо сейчас.

— Лучше завтра, — со вздохом произнес Денворт. — Значит, ты любишь меня, да?

— Я думала, что нет. Однако сейчас ничего не могу с собой поделать.

«Интересно, любишь ли ты меня настолько, чтобы умереть по моему хотенью», — едва не произнес Денворт. Потом он встал, прошел в гостиную и приготовил себе выпить.

— Ну и свинья же ты, Эдгар Денворт, — произнес тихий голосок.

— Я… что? Кто это говорит?

Мужчина повернулся, разлив несколько капель, но, разумеется, ничего не увидел.

— Твой друг Турзи. Турзи Буян. Гном, у которого ты украл браслет, чудовище. Не будь его, я забрал бы тебя под Холм сейчас же.

— Но он есть, — напомнил Денворт. — Так что проваливай к дьяволу и больше не возвращайся.

— Это верно, что я ничего не могу тебе сделать, — признал Турзи. — Я слишком тебя люблю. Какой позор, что порядочный гном вынужден любить такую гниду, как ты. Но я пришел не один. Ваше Величество!

— Да, Турзи, — откликнулся второй голос, низкий, наполненный смертельным холодом. — Как ты и сказал, это никуда не годится. Люди изменились со времен Адама. Этот здесь… довольно гнусен.

— Ваши заклятия должны подействовать, — сказал Турзи. — Не существуя, он не будет ни хорошим, ни плохим. Только прошу вас, оставьте браслет. Я хочу его получить.

— Да, Турзи, — прошептал Оберон, и сделалось тихо.

В воздухе растеклось что-то невидимое и страшное; Денворт забеспокоился и отступил, нервно облизнувшись.

— Ничего не выходит, Турзи, — сказал наконец Оберон.

— Печать действует безотказно: я и сам его люблю. Не могу сделать ему ничего плохого. Может, Вейланд Смит сумеет добавить серебряное звено с помощью телепортации?

— Нет, не сумеет, — тихо буркнул Турзи. — Я его спрашивал. А без серебряного звена чары браслета не сломить.

Денворт глубоко вздохнул, ладони его были мокрыми. Если голос Турзи звучал просто страшно, то голос Оберона буквально повергал в шок. Причем явление это не имело никакой видимой причины. Возможно, оттого, что гаденький голосок гнома произносил совершенно невообразимые слова, казалось, что он буквально истекает ядом. Этот шепот не походил ни на один из человеческих языков.

В бокале оставалось еще немного выпивки. Денворт в два глотка прикончил ее и огляделся по сторонам.

— Вы еще здесь?

— Да, — ответил Оберон. — Турзи, если сможешь затащить его под Холм, сообщи мне. Мы неплохо повеселимся.

— Вряд ли, Ваше Величество, — удрученно ответил Буян. — Он слишком хитер, чтобы снять браслет, а пока он на нем… сами видите.

— Мы его подловим, — пообещал Оберон. — Он снимет браслет, чтобы принять ванну, или что-нибудь вроде этого. Почему бы не натравить на мерзавца других гномов? Это может подействовать. По крайней мере, попортит ему нервы.

— Так я и сделаю, Ваше Величество, — ответил Турзи. — Вы разрешаете мне?

— Разумеется. Попробуй еще купить эту гниду. До свиданья.

Послышался свист воздуха. Денворт моргнул.

— Оберон ушел?

— Да. Подкуп — это неплохая идея. Допустим, если ты вернешь браслет, я обеспечу тебе щедрую награду и гарантию безопасности.

— И я могу тебе верить?

— Да, если я поклянусь на холодном утюге. Что скажешь?

— Нет. Лучше уж синица в руках… Я оставлю браслет, так оно безопасней.

— У-у, жалкая крыса! — прошипел Турзи. — Ты испытываешь мое терпение, но забываешь, что я обладаю кое-какой силой…

— Которую ты не можешь использовать против меня, — спокойно добавил Денворт.

Буян зашипел от ярости.

— О-о! Знаешь, что я хочу с тобой сделать? Вот это!

Стул, стоявший рядом с Денвортом, стал вдруг жидким и расплылся по ковру бесформенным пятном.

— И это! — добавил Турзи, когда камердинер открыл дверь и заглянул внутрь.

— Мистер Денворт…

Несчастный не успел сказать больше ни слова и рухнул лицом вниз. Выглядело это так, словно им занялся сумасшедший шведский массажист. Лицо его отразило невероятное удивление, а затем камердинер замер. Его конечности были завязаны узлом.

— Видел? — сказал Турзи.

Денворт облизал губы и поспешил на помощь камердинеру, который не издал ни звука, пока не был развязан.

— П-п-простите, — с трудом произнес он. — Простите. Наверное, это какой-то приступ. Кажется, я заболел.

— Спокойно, — ответил Денворт. — Лучше ложитесь. Что вы хотели?

— Я забыл. А… да. Миссис Денворт ждет вас в библиотеке.

Денворт торопливо вышел, потому что камердинер начал слишком уж нежно поглядывать на него. Не было никаких признаков Турзи Буяна. Может, он сдался?..

Нет, едва ли. Это был упрямый гном. Денворт пожал плечами и вошел в библиотеку. Агата уставилась на него с жалобной улыбкой.

— Я только что позвонила адвокату, Эдгар, — сказала она. — Он приедет через час. Я изменю завещание и сделаю тебя основным наследником.

— О-о…

Денворт почувствовал себя неуверенно. Стальные глаза Саймона Гендерсона всегда вызывали у него беспокойство. Старый адвокат смотрел на людей так, словно видел их насквозь. Кроме того, он умел задавать вопросы…

— Извини, Агата, но я не могу ждать. У меня деловая встреча. Ты не сердишься?

— Конечно, нет. Береги себя, дорогой.

Денворт кивнул и начал поворачиваться, но тут Агата сказала:

— Ты не очень рассердишься, если я…

Она встала, подошла к нему и поцеловала. Денворт вышел, с трудом сдерживая хохот. Сила Печати впечатляла. Интересно, может ли она Накапливаться?

Сидя в такси, он вспомнил, что может больше не бояться Саймона Гендерсона. Браслет подействует на адвоката так же, как и на все прочие живые существа. Но… но не имело смысла сидеть дома, ведь в «Кубанависта» показывали сегодня новое шоу.

Видимо его тянуло на люди со страху. Вмешательство магии в привычную жизнь, если уж говорить начистоту, глубоко беспокоило Денворта. При этом открывались новые перспективы, а привычный образ мыслей искажался еще сильнее, когда в игру включались гномы. Гномы это… нечто неожиданное.

Усевшись за стол в хорошем месте, Денворт с глупой миной разглядывал стройных полураздетых девушек на эстраде и обдумывал ситуацию. Ему казалось, что он вполне ее контролирует. Со всеми признаками обожания его проводили на лучшее место в ресторане, к великому удивлению метрдотеля, который пришел посмотреть, в чем дело. Он явился, чтобы высмеять его, и остался, чтобы ему поклоняться. Затем подошла блондинка из высшего общества, — ее звали Мэри Бушуолтер, — которую Денворт знал в лицо. Мэри села на стул напротив него и совершенно затмила собой всех конкуренток.

Это была очаровательная глупенькая бабенка, вечно смотревшая на него сверху вниз, поэтому знаки ее обожания весьма льстили ему сейчас. Все взгляды посетителей были устремлены на него, привлеченные магическим притяжением Печати Любви. Денворт заказал выпивку и не удивился, когда получил еще и шампанское за счет заведения.

— Вы мне нравитесь, мистер Денворт, — сообщила Мэри Бушуолтер, многозначительно подмигивая. — Почему вы так долго скрывали свои достоинства от всего мира? Вы знаете, что вы очень красивы?

— Это преувеличение, — рассеянно ответил Денворт. — В лучшем случае — элегантен. И все же…

— Вы красивы, — упиралась Мэри. — Вы мне нравитесь… очень.

С шокирующей откровенностью женщина смотрела на него поверх бокала.

Однако Денворта она не интересовала. Сейчас он обдумывал возможные пределы своей силы. Он до сих пор не провел действительно серьезного испытания талисмана… просто не мог, пока Агата не изменит завещания.

— Послушайте, — сказал он вдруг, — одолжите мне тысячу долларов. Я временно на мели.

— Я выпишу чек, — ответила Мэри, широко известная своей скупостью. — Можете не отдавать. — И она принялась рыться в сумочке.

Денворт вздохнул. Черт побери, он не нуждался в деньгах Мэри, тем более, что с этим наверняка будут связаны определенные условия, а Бушуолтер была женщиной требовательной. Сейчас он просто хотел опробовать силу Печати, и результат его вполне удовлетворил.

— Я пошутил, — улыбнулся он. — Мне не нужны бабки, Мэри.

— Возьми… Денег у меня полно.

— У меня тоже, — ответил Денворт, не потрудившись употребить будущее время. — Выпей еще.

Именно в эту секунду прическа Мэри Бушуолтер превратилась в гнездо извивающихся змей.

— Вот что хотел бы я сделать с тобой, любимая ты моя куча дерьма, — послышался хорошо знакомый Денворту шепот Турзи Буяна. — Видишь?

Лицо Денворта стало бледно-желтым, однако он справился со своими нервами. Мэри пока ничего не заметила, а может, просто подумала, что ее прическа рассыпалась. Она подняла руку в поспешном жесте, коснулась этой мерзости, и губы ее раскрылись в беззвучном крике, обретя форму квадрата. Голова змея скользнула по лбу и внимательно посмотрела в округлившиеся глаза дамочки. Мэри изо всех своих сил стиснула веки и губы, а затем безвольно сползла под стол. Из-под накрывшей ее скатерти не доносилось ни звука, если не считать тихого шипения.

К счастью, «Кубанависта» была плохо освещена; здесь резонно полагали, что четкое изображение лиц твоих приятелей может разрушить великолепие иллюзии, созданной алкоголем. Это верный принцип — действительность не должна мешать мечтам. Сейчас это было на руку Денворту, правда, ненадолго.

Очень скоро стало ясно, что Турзи пришел не один. Он внял совету Оберона и привел подмогу.

Честно говоря, гномов в «Кубанависта» было как собак нерезанных.

Разумеется, они были невидимы, и только этому большинство гостей ночного клуба обязаны тем, что тут же не спятили. Турзи явно набирал себе помощников среди отбросов общества — жалких ничтожеств с низменными инстинктами, чьи представления о развлечении не шли дальше наряжания в скатерти и безумного галопирования по залу, причем выглядели они при этом, как безобразные гарпии. Скатерть, до той поры спокойно лежавшая перед Денвортом, вдруг взлетела и повисла в воздухе.

Кто-то взвизгнул.

Денворт спокойно сделал еще глоток шампанского. Ядовитый шепоток Буяна сообщил:

— Я бы выплеснул это тебе в морду, не будь на тебе браслета. Клянусь Нидом и Хроносом, я покажу тебе, что хотел бы с тобой сделать, Вперед, парни!

Ответом ему был хор гнусных воплей. Гости повскакивали из-за столов и тоже закричали, выкрикивая вопросы, официанты бегали кругами, беспомощно посматривая на своего шефа — симпатичного прилизанного типа, жизнь которого до этого дня протекала тихо и гладко. Он был совершенно не готов к столкновению с гномами и решил пресечь панику по-своему: вскочил на эстраду, хлопнул в ладоши и принялся нагло лгать в микрофон:

— Господа, господа, все в порядке. Это входит в нашу программу…

— Тогда именно на вас я подам в суд! — посулили ему из-под перевернутого стола. Видны были несколько пар торчавших из-под него ног, на которые лилось вино из висящих в воздухе бутылок. Две скатерти, трепеща, висели над этой кучей-малой, описывая медленные круги, а гости, сидевшие за ближними столами, зачарованно следили за развитием событий.

Правда, увещевания метрдотеля принесли-таки свои результаты. Постепенно все взгляды устремились на него. Несмотря на скатерти, парившие на птичий манер, установить контроль над ситуацией казалось вполне возможным делом.

Но тут и микрофон принялся раскачиваться. Сначала он едва заметно отклонился влево, и метрдотель подался за ним. Потом вправо. Потом еще и еще раз, описывая все большие и большие дуги, а новоявленный конферансье раскачивался вместе с ним, напоминая загипнотизированную кобру. Все результаты его трудов пошли прахом.

Когда микрофон взлетел в воздух, метрдотель откинул голову назад и издал несколько странных звуков, совершая при этом диковатые жесты. Наконец он сдался. В этом чертовом клубе завелись привидения, и он ничего не мог с ними поделать. Он сделал все, что мог, но этого оказалось мало, тем более, что микрофон рывком освободился от провода и начал преследовать метрдотеля, удиравшего к оркестрантам, чьи инструменты вдруг разлетелись в стороны, являя модель расширяющейся вселенной.

Мало кто заметил сцену, разыгравшуюся на эстраде, поскольку основное действо происходило между столиками. Только один из них остался на месте, остальные были перевернуты или безумно кружились среди бьющегося стекла и лязгающих приборов. Слабый свет здорово усиливал эффект. Поскольку бесчинствующие гномы были невидимы, некоторые гости винили во всем ближайших к ним людей, в результате чего началось несколько драк, в которые постепенно втянулись все…

Денворт заглянул под столик. Волосы Мэри Бушуолтер обрели свой прежний вид, хотя она еще не пришла в себя. Мимо Денворта пролетела трепещущая скатерть, и злобный голосок прошептал:

— Здорово, а? Что скажешь, крыса?

Денворт со вздохом поднялся и вытер губы салфеткой.

Потом пробрался к дверям, обходя сплетенные в борьбе тела. Поскольку гардеробщица исчезла, он сам отыскал свое пальто и шляпу, вышел на улицу и поймал такси. Послышались сирены полицейских машин, а звуки, доносившиеся из «Кубанависта», почему-то стали тише.

Денворт назвал свой адрес. Он устал, магия оказалась куда более утомительной, чем он представлял. Проезжая по спокойным улицам, он удобно откинулся на спинку сиденья и закурил.

— Турзи? — тихо спросил он.

— Здесь, — отозвался гном. — Видишь, тебе не скрыться от меня.

— Ты один?

— Пока да. Но одним мановением могу призвать на помощь целую толпу. Хочешь?

— Напрасный труд, — ответил Денворт. — Я не дурак. Этим скандалом ты хотел вывести меня из равновесия. Сам видишь, ничего не вышло.

— Подумаешь!

— Поскольку ничего нельзя сделать напрямую, ты пытаешься действовать косвенно, однако забываешь об одном: мне на всех в мире наплевать.

— Экая гнида, — заметил Турзи. — Подумать только, что я вынужден любить такую вонючку!

Денворт усмехнулся.

— Попроси Вейланда Смита сделать тебе другой браслет. Об этом ты не подумал?

— Он не может, — объяснил Турзи. — Закон разрешает делать лишь одну Печать в год. А я не могу ждать, фестиваль уже на носу. А может, ты одолжишь мне ее на время? Потом я тебе ее верну.

Денворт даже не потрудился ответить. В такси стало тихо. Наконец Турзи нарушил молчание.

— Тебе нравится быть таким гадким? — спросил он.

Денворт рассмеялся.

— Это понятие относительное… Интересно, какой у тебя коэффициент интеллекта, Турзи?

— Триста по вторникам и четвергам, — грустно ответил гном. — А по пятницам всего шестьдесят три. Это естественно. А тебе кажется, будто ты шибко умный, да?

— Возможно. Уж наверняка не дурак.

— Это тебе только кажется. Существует определенное равновесие, мир людей не должен соприкасаться с миром гномов. Земная логика приспособлена к царящим здесь условиям. Когда же в игру вступают новые элементы…

— И что же тогда?

— У каждого мира есть свой стандарт. Они решили так в самом начале и установили закон компенсации. Вы называете их Парками или Норнами. Но это всего лишь символы для обозначения принципов логики, которая применима лишь тогда, когда соприкасаются разные миры. Уравнение для Земли настолько сложно, что лишь Они могут его постичь. Когда появляются помехи, вводится компенсация. Это уже происходит. Украв Печать, ты свернул с дороги, определяющей твою жизнь, Денворт. С верной дороги. В данный момент ты возвращаешься на нее, хотя сам не знаешь об этом. Закон компенсации ведет тебя обратно к…

— К чему? — очень тихо спросил Денворт.

— Еще не знаю, — ответил Турзи. — Но это будет нечто ужасное. Участь, которой ты больше всего хотел бы избежать.

— Визит под Холм? Это ты имеешь в виду?

Воцарилась тишина, тяжелая и пугающая. Такси остановилось, Денворт вылез и потянулся за деньгами.

— За мой счет, — остановил его таксист, взгляд которого выражал чудовищно много. — Как только решите куда-нибудь поехать, вызывайте такси номер сто семь. Я отвезу вас даром.

Когда Денворт вошел в дом, за ним следовала мрачная бесформенная тень беспокойства. Он понимал, что познал лишь небольшой фрагмент необычайной вселенной, дверь в которую открыл перед ним ключ магии. Дальше могло оказаться что угодно.

Он познакомился только с той магией, которая воздействовала на него в его собственном мире, которая изменилась, чтобы приспособиться к человеческой и земной логике. Это было все равно, что услышать голос безумца, и знать, что в его затуманенном разуме скрывается ад.

Под Холм. Какую ужасающую реальность означал этот символ? «Участь, которой ты больше всего хотел бы избежать». Что это значит?

— Попасть под Холм, — сказал Денворт сам себе. — Разумеется. Что ж… я буду осторожен. Турзи?

Гном не ответил. Из библиотеки доносились какие-то голоса. Денворт вошел туда и увидел Агату, которая спокойно выслушивала аргументы Саймона Гендерсона, адвоката.

— Привет, дорогой, — сказала она и встала со стула, чтобы поцеловать Денворта. — Я так рада, что ты вернулся.

Гендерсон удивленно смотрел на этот всплеск супружеских чувств. Сам он был засушенным типом с вечно кислой миной на физиономии, причем порядочным до тошноты. Денворт никогда не любил его.

Он ответил на поцелуй Агаты и поклонился адвокату.

— Рад вас видеть, Гендерсон. Не помешал?

— Ничуть, — торопливо ответила его жена. — Садись. Все уже готово, Саймон, правда?

Старый адвокат откашлялся.

— Новое завещание составлено и подписано, если ты говоришь об этом. Но я по-прежнему думаю, ты спятила.

— И потому меня нужно признать недееспособной? — улыбнулась Агата.

— Разумеется, нет! — замахал руками Гендерсон. — Я только хотел сказать, что ты поступаешь неразумно, оставляя все этому… мистеру Денворту.

— Довольно, — решительно сказала Агата.

Адвокат повернулся и посмотрел на Денворта.

— Вы оказали на нее давление? Если да… — Гендерсон вдруг умолк, поморщился и провел рукой по лбу. — Вы… вы не дадите мне стакан воды? Что-то я…

Денворт налил ему бренди, и Гендерсон залпом выпил.

— Спасибо. У меня закружилась голова… О чем это я говорил?

— Что я оказывал на Агату давление.

Гендерсон глубоко вздохнул.

— Может, так и было. Может, и нет. Но это все равно. Мужчине нужны деньги. Агата, ты поступила правильно.

Она уставилась на него, удивленная внезапной переменой.

— Я думала…

— Что я не люблю Эдгара, — раздраженно закончил за нее Гендерсон. — Ты ошибалась. Именно такого парня я хотел бы иметь своим сыном. Я о нем очень высокого мнения.

Денворт закашлялся и налил себе бренди, чтобы скрыть ликование. Вот здорово! Браслет подействовал даже на Гендерсона. Значит, он может все.

Услышав вдруг тихий шелест, он вскочил. Неужели снова Турзи? Ответить на этот вопрос было невозможно, но сейчас Денворт не желал никаких осложнений с гномами. Он улыбнулся Агате.

— Что-то голова болит. Ты не рассердишься, если я пойду лягу, дорогая?

— Я принесу тебе аспирин.

— Нет, спасибо. Мне нужно просто выспаться.

— Может быть… — с сомнением заметила Агата.

Гендерсон заботливо смотрел на Денворта.

— Тебе нужно беречь себя, мой мальчик. Очень беречь! Ты просто не представляешь, как много значишь для многих людей. Порой я ловлю себя на том, что смотрю на тебя, как на собственного сына.

— Спасибо. Спокойной ночи, папаша, — нагло ответил Денворт и вышел, послав жене воздушный поцелуй.

«Я могу позволить себе такие жесты», — думал он, поднимаясь по лестнице.

Камердинера нигде не было видно, и Денворт задумался, не решил ли он уволиться после происшествия с Турзи. Пожалуй, нет. Печать должна удержать его на месте.

Он медленно переоделся в пижаму, не переставая при этом курить. Завтра должно состояться заседание правления Колумбийской Страховой компании, и у Денворта были свои планы относительно этого заседания. Мира Валентайн могла подождать. Даже если бы она сегодня вышла замуж, это ничего бы не значило. Печать была сильнее любых уз.

Засыпая, Денворт вспоминал одну мелодию, песенку, которую слышал много лет назад. Как же там было? Ага…

«Любовь, твоя магия не знает границ…»

Улыбаясь, Денворт заснул.

Сны ему снились исключительно неприятные. Кто-то огромный и невидимый совершал какие-то непонятные, но зловещие действия. Он плел паутину, тут завязывая шнур, там закрепляя веревку. Хуже всего было то, что существо не обращало на Денворта никакого внимания, словно он был лишь мелкой закорючкой в сложном уравнении. Денворт утратил ощущение своей личности, непреодолимый страх поселился в глубине его разума, напирая на плотину, которая в любой момент могла разрушиться. Браслет на руке жег его, словно раскаленный металл.

Откуда-то донеся голос Турзи Буяна:

— Позволь мне забрать его под Холм.

Огромное существо делало свое дело, по-прежнему не обращая на него внимания.

— Сломи силу Печати.

Работа продолжалась.

— Измени уравнение. Дай мне сделать с ним все, что я хочу. Существо не отвечало.

— Уничтожь Печать. У тебя же хватит на это силы.

Все оставалось по-прежнему.

— Под Холмом ждут. Позволь ему потанцевать с нами. Пусть узнает нас, увидит нашу красоту.

Однако Турзи не дождался ответа, и его тонкий шепоток смолк, а огромное бесформенное нечто, невидимое, но каким-то образом ощутимое, продолжало свою работу, подгоняемое непонятным для Денворта стремлением. Внезапно плотина, сдерживавшая его страх, рухнула, и он проснулся весь в поту.

Он проглотил таблетку снотворного и лег снова. Сны больше не вернулись, и утром он проснулся отдохнувшим. После холодного душа Денворт был готов действовать дальше. Он начал за завтраком.

Агата выглядела прекрасно. Ее светлую кожу покрывал румянец, в уголках губ таилась улыбка. Она заказала на завтрак жареные потроха — одно из любимых блюд Денворта.

Они сидели на залитой солнцем веранде, в окна лился теплый желтый свет, а вместе с ним — свежий воздух раннего весеннего утра. Ветерок нежно ласкал кожу Денворта, и это напоминало ему прикосновение воды на рассвете во время жаркого лета. Сегодня утром он чувствовал себя очень хорошо. Почему бы и нет? Оставался всего шаг до исполнения желаний, и его ждали волнующие ощущения, связанные с борьбой.

И при этом ему ничто не грозило. Примерно так же мог рассуждать Ахиллес, выходя на битву без малейшего, как ему казалось, риска. Это была хорошая аналогия, верная во всех деталях. Денворт вспомнил свой сон и то, что сказал ему Турзи в такси. Следовало быть осторожным. Однако он был уверен в себе, и лениво потянулся, радуясь движению мускулов под кожей.

— Как спалось, дорогой? — спросила Агата.

— Неплохо.

Денворт подцепил вилкой кусок жареной почки. Взгляд его вдруг стал жестким.

Во время еды он погрузился в раздумья, время от времени поглядывая на Агату. Печать не утратила своей силы, это было видно по поведению женщины. В каждом ее взгляде и движении сквозило обожание. Любовь, рожденная амулетом, была безоговорочна и бескорыстна. Бескорыстна? А может, она сильнее самого инстинкта самосохранения?

Денворту пришла в голову новая мысль: так ли уж ему нужна смерть Агаты? В любой момент он мог получить от нее деньги, а если захочет, жена согласится и на развод.

Он спросил ее об этом. Глаза ее наполнились слезами, но потом она кивнула.

— Да, Эдгар, если это сделает тебя счастливым. Ты хочешь этого?

— Нет. Конечно, нет, дорогая, — ответил он и задумался.

Жизнь с Агатой в новых условиях могла оказаться не так уж и плоха. Но тут перед его глазами возникло лицо Миры Валентайн, и добрые намерения разлетелись в пыль, едва родившись.

Она согласилась бы стать его любовницей — Печать запросто уладила бы этот вопрос. Однако этого ему было мало. Денворт хотел Миру, скорее, как символ, чем ради нее самой, хотя и не отдавал себе в этом отчета. Завоевание Миры могло стать для него компенсацией за некоторые собственные несовершенства. Говорил же Турзи, что Денворт был гнидой.

Это стало еще очевиднее, когда он решил окончательно избавиться от Агаты. Сейчас в этом уже не было необходимости, однако он вспомнил раздражающее бессилие, пережитое раньше, мрачную, угрюмую ненависть, которую начал питать к Агате, когда понял, что она вовсе не идиотка, податливая к чужому воздействию. Смерть Агаты казалась ему необходимой для самоутверждения.

Денворт взглянул на нее. Он находил извращенное удовольствие в ее добровольном, почти униженном поклонении. Однако интеллектуальное удовлетворение, основанное на чисто психическом садизме, было слишком утонченным для Денворта. Он хотел чего-то конкретного.

Она должна умереть.

Денворт покончил с этим делом с ужасающей беспощадностью, играя на чувствах, над которыми жена была не властна. Агата любила его, он это видел. Она с радостью умрет для него…

Сначала Агата расплакалась, но в конце концов взяла себя в руки. Да, она знала, что Эдгар не был с ней счастлив. Знала, что это ее вина. Только вчера она поняла, что…

Неужели они не могут остаться вместе… как-то поладить?

Нет.

Она любила его и ради него была готова на все. Неужели нельзя попытаться еще раз?

Нет. Денворт любил Миру Валентайн.

Но…

— Ты сказала, что любишь меня так сильно, что готова умереть ради меня. Докажи это. Покончи с собой, но так, чтобы это выглядело несчастным случаем. Умри, если любишь меня. Если меня любишь.

Браслет на его запястье ярко сверкал в лучах солнца.

Агата кивнула, прижимая к губам влажный платок. Молча смотрела она вслед выходящему из комнаты Денворту, зная, что никогда больше его не увидит.

Денворт тоже знал это, однако не обернулся. Его слишком занимали мысли о том, чем закончится это последнее испытание.

Подкрепившись порцией бренди, Денворт поймал такси и поехал в контору. Проезжая мимо магазина Вейланда Смита, он поспешно отвел взгляд. В голове мелькнула новая мысль: Турзи сказал, что у Вейланда Смита много амулетов…

Он тут же забыл об этом, но мысли предстояло вернуться. Вскоре Денворт добрался до конторы и сел, ожидая сигнала, вызывающего на заседание. Когда тот прозвучал, он встал и глубоко вздохнул. Сейчас решится многое.

Поначалу он сидел тихо, хотя обменялся множеством рукопожатий и ответил на столько же вопросов о здоровье. Все собравшиеся посматривали в его сторону весьма дружелюбно. Однако заседание проходило как обычно.

Впрочем, только до тех пор, пока Денворт — игнорируя текущие вопросы — не затронул проблему, уже решенную вчера. Все выслушали его. Денворт заявил, что принятое решение слишком консервативно, и упомянул о другом плане. Он знал, что повестка дня этого не предусматривала, но считал момент самым подходящим.

Шестеро мужчин единодушно поддержали его.

Когда вопрос поставили на голосование, новые принципы были приняты безо всяких возражений, а вчерашнее решение отменили. Денворт удовлетворенно улыбнулся и сел. Они любили его настолько сильно, что ни в чем не могли отказать.

Он повернулся к мужчине, сидевшему слева.

— Джо, я хотел бы прибавку к жалованию. И должность получше. Ты не выступишь с этим?

— Ну конечно! Надо было сделать это уже давно. Ты заслужил очень многое, Эд.

Члены совета не избрали его президентом компании — это было просто невозможно — однако, подняли ему жалованье в четыре раза и дали должность всего на пару ступеней ниже президентской. После голосования раздались восторженные крики.

Когда заседание кончилось, Денворт пробился сквозь толпу поздравлявших его коллег, отклонил несколько приглашений и вернулся в свой кабинет. Он не приступил к работе, а уселся, положив ноги на стол, и курил одну сигарету за другой, время от времени качая головой. Все шло хорошо — даже очень хорошо. Пока.

Денворт позвонил Мире Валентайн; горничная ответила, что ее нет. Это была явная ложь, потому что Мира никогда не вставала раньше полудня. Значит, Печать не действовала через телефон.

— Пожалуйста, передайте ей, что я загляну после обеда, — сказал Денворт и с усмешкой повесил трубку. Мира сделается легкой добычей, как только окажется в поле действия браслета, каким бы оно ни было. Может, в пределах видимости? Впрочем, это не так уж важно.

Интересно, что делает Агата. Может, уже… скоро он это узнает. А пока не мешает выпить.

— Не уходи, — произнес знакомый голосок. — Или я наделаю тебе неприятностей. Ты же знаешь, что у меня масса друзей, а Оберон дал мне carte blanche[17].

Денворт поудобнее уселся на стуле.

— Хорошо, — сказал он. — Слушаю новые предложения.

— Хватит с меня предложений, — заявил Буян. — Я люблю тебя и хочу взять с собой под Холм. Разве это не парадокс? Друзей… под Холм… не забирают.

— А что там, собственно такое? — спросил Денворт с любопытством.

— Нам это кажется прекрасным, — сказал Турзи, — но мы ни в коей мере не похожи на людей. У вас, людей, фальшивые представления о гномах. Мы кажемся вам смешными, хотя Панч[18] тоже смешон, но может быть и мерзок.

— Знаю, — согласился Денворт. Он всегда думал об этом, глядя на куколку с крючковатым носом и резкими движениями. — А как вы выглядите? Каковы ваши размеры?

— Примерно с фалангу твоего мизинца, — ответил Турзи. — Для ваших глаз мы были бы довольно красивы, вот только вы не можете нас увидеть.

— Художники часто рисовали гномов.

— Ты тоже мог бы нарисовать, если бы я себя описал, — ответил Буян. — Мы маленькие и хрупкие, с высоким уровнем метаболизма, без кишечника и…

— Что-что?

— Мы внутри цельные. Как картофелина. Возможно, тебе трудно это понять… ты мыслишь слишком антропоцентрично. Интересно, зачем я тебе все это рассказываю?

— Из-за Печати? — предположил Денворт.

— Наверно, да. Слушай, может, ты одумаешься и отнесешь браслет Смиту. Я говорил с ним, он даст тебе взамен кучу других амулетов.

— Например?

— Конечно, это мелочи, но тебе могут пригодиться. Неиссякаемый кошелек, рентгеновские очки, определитель характеров. Что скажешь?

— Не согласен, — ответил Денворт. — Они не защитят меня от врагов, как защищает Печать. Пока я ее ношу, никто ничего не может мне сделать.

— О семь измерений Ада! — громко пискнул Турзи. — Ты испытываешь мое терпение. Это уже слишком! Как бы я хотел…

— Чего?

— Вот этого! — хриплым голосом крикнул гном, и тут дверь открылась и на пороге появилась секретарша Денворта. Ее тело осело, словно из него убрали все кости. Ужасная бесформенная груда съежилась, тараща глаза, потом растеклась и исчезла вместе с одеждой.

Денворт почувствовал тошноту. Он зажмурился и закусил губу, а потом тихо позвал:

— Мисс Беннет?

Ответа не было, если не считать тихого смеха гнома.

— Мисс…

— Именно это я хочу с тобой сделать, — довольно сказал Турзи. — Но я могу сделать и кое-что похуже. Сам убедишься!

Денворт уже успел взять себя в руки.

— Это ничего не даст, — сказал он, уперся руками в стол и посмотрел на пустое пространство перед собой. — Это… довольно страшно, но мисс Беннет ничего для меня не значила. Меня не беспокоят ни ее смерть, ни ее страдания. Это меня не трогает. Я невосприимчив и собираюсь остаться таким.

— Ты свинья.

— Не будь глупцом, — ответил Денворт. — В конце концов, это ты убил девушку.

— Для меня это естественный поступок, — ответил Турзи. — У меня другие понятия. Одно не равно другому. Я могу убить девушку, не нарушая канонов своей этики, но тебя это не тронуло, значит, ты неморален.

— Аморален.

— Это казуистика. Я могу и кое-что похуже, — пообещал Турзи. — Прежде, чем все кончится, ты приползешь ко мне на коленях.

— Кого ты любишь? — спросил Денворт, насмешливо улыбаясь.

— Тебя!!! — заорал Турзи, едва не сорвав голос от ярости.

Засвистел рассекаемый воздух — гном исчез.

Денворт задумался. Исчезновение мисс Беннет на удивление мало его тронуло, возможно, потому, что было абсолютным. Смерть, как правило, оставляет после себя непривлекательные останки того, что с самого начала было сконструировано довольно небрежно. Трупы отвратительны, однако производят такое впечатление благодаря контрасту с живыми.

Денворт тряхнул головой. С этой минуты, решил он, нельзя позволять себе никаких чувств. Это, должно быть, очень трудно. Как всегда эгоцентричный, он безжалостно решил, что сила Печати Любви не может вызывать у него взаимности.

Вот только Мира…

Он позвонил домой, но Агаты не было, камердинер не знал, куда она отправилась. Должен ли он что-то предпринять? Хорошо ли мистер Денворт себя чувствует? Он должен беречь себя…

Денворт криво улыбнулся и положил трубку. Сейчас он выпьет, а потом пойдет к Мире, пока она еще не успела одеться и уйти.

Все сложилось наилучшим образом. Мира — рыжеволосая, дерзкая и прелестная, появилась, гневно глядя на горничную, впустившую Денворта вопреки приказу.

— Что это значит…

— Привет, Мира, — с улыбкой произнес Денворт. Как обычно, при виде девушки в горле у него пересохло, ее чувственная красота почти ослепляла его.

— Слушай, Эдгар Денворт, — рявкнула Мира, поворачиваясь к нему в вихре бирюзового вельвета, — я сказала тебе!..

Она умолкла.

— Что ты мне сказала?

Мира смотрела на него, приоткрыв рот. Что-то изменилось в темных глубинах ее глаз.

— Я…

— Убирайся, — приказал Денворт горничной, а когда та вышла, развел руки. Мира молча бросилась в его объятия.

Несколько часов спустя они сидели в саду на верхнем этаже ресторана, откуда открывался вид на город. Денворта переполняло приятное, теплое ощущение покоя. Он жадно разглядывал Миру, потягивавшую из бокала напиток, а она смотрела на него.

— Еще один?

— А не слишком много, дорогой? Твое здоровье…

— Я быстро здоровею, — небрежно заметил Денворт. — Кстати, я говорил тебе, что получил новую должность? — Он уточнил, какую именно. — Как только я… гмм… получу развод, мы сможем сразу же пожениться.

— Это затянется на год, — заметила Мира. — Я не выдержу так долго. Но мы наверняка поженимся. Тебе придется отказаться от работы, я не хочу, чтобы ты работал. У меня куча денег.

— Нет, — решительно ответил Денворт. — Ничего из этого не выйдет. Я карабкаюсь вверх, собственно, я только начал свою карьеру и не собираюсь ее бросать.

— Но ведь я тебя люблю и не хочу, чтобы ты работал. Я хочу заботиться о тебе.

— Я не тунеядец, Мира, у меня есть кое-какие планы…

Она нежно улыбнулась, и Денворт почувствовал легкое беспокойство. Любовь Миры обретала неприятный материнский характер. Что ж придется проявить твердость, пока не начались сложности.

Самое странное, что Денворт так ничего и не добился. Мира прочно вбила себе в голову, что ее любимый — это ребенок, за которым нужно присматривать и охранять от неприятностей. Денворт вспомнил Агату. Его жена тоже хотела перехватить у него первенство в семье.

Возможно, она чувствовала, что как только капитулирует и признает власть Денворта, с нею будет кончено. Денворт не был бы хорошим хозяином.

Однако от красоты Миры перехватывало дыхание, и рядом с ней трудно было сохранить четкость мысли. Любой мужчина мог легко утонуть в темной глубине ее глаз.

Одним словом, ничего не произошло до тех пор, пока Денворта не позвали к телефону.

Подняв трубку, он почувствовал легкое жжение в груди.

— Денворт слушает.

— Начальник полиции Феннель. Я бы хотел с вами поговорить.

— Разумеется. Случилось что-нибудь?

— Несчастный случай. Ваша жена…

Тон Денворта полностью противоречил выражению его лица.

— Агата? С нею что-то случилось?

— Нет, — ответил Феннель после паузы. — Поговорим об этом при встрече. Я звонил вам в контору и мне сказали, где вы. Может, я приду?

— Нет, встретимся в другом месте. Может, у меня в конторе?

— Хорошо.

Денворт задумчиво направился обратно к столику. Надвигались неприятности, он нутром чувствовал это. Может, Турзи опять что-нибудь отколол? Что ж, сам он был в безопасности. Он ласково провел рукой по Печати.

Миры за столиком не оказалось. Поговорив с официантом, который ничего не знал, Денворт расплатился и вышел. Почему Мира убежала? Наверняка, чары браслета не перестали действовать!

Все еще задумчивый, Денворт явился в контору на встречу с начальником полиции Феннелем. Это был низенький седоватый мужчина с суровым лицом и пронизывающим взглядом черных глаз. Феннель не подал ему руки, а указал сигаретой на стул, сам присел на краешек стола и огляделся.

— Мы одни, это хорошо. А теперь, мистер Денворт, поговорим.

— Разумеется.

Денворт сел и закурил. Лицо его ничего не выражало, но голубые глаза смотрели настороженно.

— Вы сказали, это был несчастный случай?

— Ваша жена едва не прыгнула с крыши Карнес билдинг.

Денворт откинулся на спинку стула. Едва! Что же ее остановило?

Разумеется, он не спросил об этом, только произнес:

— Агата… нет, я не могу в это поверить.

Феннель прикусил сигару.

— Я говорил с Саймоном Гендерсоном, ее адвокатом. Это мой старый друг, и он рассказал мне кое-что…

Денворт не выказал страха, внезапно охватившего его. Чертов Гендерсон!

— Он был обеспокоен. Похоже, ваша жена изменила вчера завещание, и Саймон решил на всякий случай заглянуть к ней утром. Он видел, как она выходила из дома, она же его не заметила. Когда она взяла такси, Саймон поехал за ней. Женщина бесцельно бродила по городу, один раз едва не попала под грузовик. Наконец она поднялась на крышу Карнес билдинг, забралась на ограждение и потеряла сознание.

Денворт заморгал.

— Но…

— Когда она пришла в себя, Саймон поговорил с ней. У нее началась истерика. Она почему-то считала, что должна покончить с собой ради вашего блага, но не могла на это решиться. У миссис Денворт сильное религиозное предубеждение относительно самоубийства.

— Понимаю, — тихо ответил Денворт.

Так вот в чем дело! Печать обладала большой силой, но существовали и более могущественные вещи. В случае с Агатой браслет не подействовал как следует. Однако смерть ее была не так уж необходима. Ее легко можно было уговорить отдать ему деньги. Агата не отличалась алчностью, и отказ от богатства не вступил бы в противоречие с ее убеждениями.

Придется менять план. Ну, ничего. Пока угрозу представлял Феннель, на которого Печать явно не действовала.

— Я прослежу, чтобы моя жена обратилась к врачу, — заверил Денворт.

Феннель откашлялся.

— Может, вы когда-то обучались гипнозу? Нет? Ну что ж… — он явно не поверил.

— Что вы имеете в виду? — спросил Денворт, откидываясь на спинку стула. — Выискиваете какую-то тайну? В последнее время моя жена чувствовала себя плохо, была угнетена. Люди порой совершают совершенно немотивированные самоубийства.

— Весьма интересно, — продолжал Феннель, — что и Саймон, и миссис Денворт испытывают к вам невероятно сильную привязанность. Я слышал сплетни о вас, знаю людей из вашего клуба. Вы малосимпатичный человек. Кроме того, Саймон терпеть вас не мог… до вчерашнего дня.

— Неужели?

— Я не суеверен, и пришел сюда потому, что Саймон беспокоится, хотя и не может сказать, почему. Он производит впечатление человека, раздираемого двумя разными желаниями. Он очень хорошо отзывается и о вас, и о вашей жене, но почему-то эти два чувства находятся у него в глубоком противоречии. Нет, я не суеверен, Денворт, но увидев вас, пришел к выводу, что вы дьявольски опасный человек.

— В самом деле? — сладким голосом спросил Денворт, поднимая брови. — И вы хотите меня арестовать?

— Нет.

— Вы не могли бы этого сделать, правда? Разве вы… гмм… не думаете обо мне, ну… как о сыне?

— Верно, — ответил Феннель, но ни один мускул у него на лице не дрогнул. — Это странно, но так оно и есть. И потому я беспокоюсь. Поэтому я подозреваю, что дело здесь нечисто. Вообще-то я человек уравновешенный, но теперь это равновесие нарушено, и мне это не нравится.

— Но вы ни в коем случае не причините мне вреда, — уверенно произнес Денворт.

Тут его ждал сюрприз. Феннель вынул сигару изо рта и торжественно покачал головой.

— Авраам любил Исаака, — сказал он и в его глубоко сидящих глазах вспыхнула искра фанатизма. — Помните? И все же он взял нож, чтобы убить своего сына. Есть вещи посильнее любви, мистер Денворт. Долг, например. Я боготворю закон.

Взгляды мужчин скрестились в безмолвном поединке.

— Вы мне угрожаете? — спросил Денворт.

— Я не испытываю симпатий к преступникам, а вы, как мне кажется, либо уже преступник, либо можете вскоре им стать. Я подозреваю гипноз, хотя, разумеется, не уверен. Однако, советую вам десять раза подумать, прежде чем… — Он не закончил.

— Нет смысла продолжать этот разговор. — Денворт встал.

Начальник полиции тоже поднялся, закуривая новую сигарету.

— Как хотите. Я просто предупреждаю. Если вы невиновны, вам не на что обижаться. Если же планируете какую-то пакость, советую остановиться. Закон не знает чувств.

— Но судьи их знают.

Феннель плотно сжал губы.

— Это верно. Если вы и дальше будете использовать свой гипноз, надеюсь, дело дойдет до убийства, потому что тогда я получу право всадить пулю вам в сердце.

— Вон! — крикнул Денворт, яростно раздувая ноздри. Подавшись вперед, он крепко ухватился за край стола.

Феннель открыл дверь.

— Уже ухожу. Но запомните: я буду следить за вами. Не думайте, что гипноз вас спасет.

— Вон!!

— Не мог бы я тебя любить, о дорогая… — заметил Феннель с язвительной улыбкой и вышел, захлопнув за собой дверь.

Денворт рухнул на стул, стискивая зубы с такой силой, что заломило в висках. Ему вдруг захотелось сорвать с руки браслет, но он справился со своей яростью. Не имело смысла ухудшать свое положение. Сила Печати имела некие ограничения — ну и ладно. Рубанок не годится для обработки металла, но все равно полезный инструмент. Денворт просто переоценил возможности браслета.

Агата не покончила с собой, потому что это запрещала ей религия. Саймон Гендерсон выложил все Феннелю, хотя и осторожно, из-за своей глубокой привязанности к Агате. Сам же Феннель…

Закон был его хозяином, его богом, его raison d’etre[19]. Он был готов пожертвовать Исааком на алтаре своего бога. Денворт вздрогнул. Феннель был слишком фанатичен, и он всерьез испугался этого тихого, седоватого, невысокого человечка, чувствуя в нем безжалостного противника.

«Все убивают то, что любят…»[20]

Но цитата не утешила Денворта.

Ну что ж, он по-прежнему владел браслетом. Придется действовать осторожнее, по крайней мере, пока. Внезапно он затосковал по Мире Валентайн, по наркотику, каким она была для него. В гневе подошел он к двери и распахнул ее. Феннеля и след простыл.

Мира дала ему ключ. Поездка на такси до ее дома заняла десять минут. Прошли еще долгие двадцать секунд, прежде чем он добрался лифтом до девятого этажа, и целая вечность, пока ключ поворачивался в замке.

Мира говорила, что у ее горничной сегодня после обеда выходной. Денворт вошел в квартиру — гостиная была пуста.

— Мира! — позвал он.

Вдруг в углу что-то шевельнулось. Парализованный страхом Денворт увидел, что Мира стоит на четвереньках, опираясь на пол руками. Девушка поднялась бесконечно медленным движением, тени скрывали ее лицо. Она молчала.

За спиной Денворта кто-то тихонько засмеялся, и он снова услышал шепоток гнома.

— Так значит, нет ничего, что бы ты любил, Денворт? Ничего?

— Мира! — крикнул мужчина. — Мира!

— Мы не можем причинить тебе вреда, Денворт. Но мы забрали под Холм ее.

Денворт одним прыжком оказался рядом с девушкой, стиснул рукой ее плечо и подтащил к окну. Она не сопротивлялась, покорно шла за ним.

Красный свет заходящего солнца упал на ее лицо. В страшной тишине довольный смех Турзи Буяна походил на призрачное журчание ручья.

Именно взгляд Миры сказал ему, что…

Выражение ее глаз…

Воспоминание о том, что она видела.

Турзи захохотал.

— Она была под Холмом и видела, как там хорошо. Она видела зал, в котором мы подняли тост в честь Евы в ночь гнева. Расскажи своему любовнику, что ты видела, Мира Валентайн.

Губы Миры приоткрылись, она заговорила тихо и отчетливо.

— Нет! — крикнул Денворт.

Она умолкла, однако он по-прежнему видел ее глаза. Она пережила что-то невыносимо ужасное.

Красноватое сияние шло от Печати Любви. Мира заметила это и подошла к Денворту, вытягивая руки.

Это было невыносимо. Денворту казалось, что он постиг часть ужаса, пережитого Евой, начало самого страшного богохульства. Некоторые изменения настолько слабы и лишены логики, что их можно было только почувствовать. В Мире произошла именно такая перемена.

Денворт попятился. Мира следовала за ним — Печать Любви притягивала ее.

Невидимый Турзи злобно хохотал над ними.

Денворт повернулся и побежал к двери, но та не открылась. Пока он возился с ручкой, руки Миры обвились вокруг его шеи. Ее прикосновение раздуло тлевшую в нем искру безумия, он с криком повернулся и… и…

Мира была мертва. Кровь покрывала ее рыжие волосы темными пятнами. Багровые ручейки текли к тяжелой бронзовой пепельнице, что лежала на ковре. Мира была мертва.

— Теперь ты отдашь мне браслет? — прошептал Турзи.

Наконец Денворт открыл дверь и выскользнул в коридор. Ему казалось, что мозг его купается в языках ледяного пламени, и это действовало на него, как алкоголь. Впрочем, внешне ничего не было заметно. Он спустился вниз, почти не глядя на лифтера, и попросил портье вызвать такси.

— Куда, старик? — спросил шофер. — За мой счет.

— Все равно. Все равно. Поездим немного по кругу. Закрыв глаза, он откинулся на спинку. Хорошо хоть Турзи убрался или, по крайней мере, притих. Мира…

Он отогнал мысль о ней, сейчас были дела поважнее. Ему грозила прямая опасность, и нужно было бежать из города. Хорошо, что браслет ему в этом поможет… поможет найти друзей.

Ему просто не повезло. Силы браслета оказалось недостаточно. Если бы он имел еще несколько талисманов… ВЕЙЛАНД СМИТ!

Денворт наклонился вперед.

— Едем вверх по Сикамор-авеню. К восемнадцатому номеру.

— Сделаем, старик.

Конечно же, Вейланд Смит. Почему это не пришло ему в голову раньше? Смит производил амулеты — так сказал Турзи. Неиссякаемый кошелек и… что там еще было? Он не мог вспомнить, но это и не имело значения. Наверняка в магазине для гномов было много могучих амулетов, и если Денворт получит хотя бы некоторые из них, его неприятности кончатся.

Эта катастрофа могла обернуться благословением. Даже Мира… она начинала проявлять агрессивность, которой Денворт не выносил. Нет, жизнь с ней была бы не такой уж счастливой.

Перед его мысленным взором возникло лицо Феннеля, а вместе с ним и пепельница, которой он убил Миру. Отпечатки пальцев. Улики. Лифтер и портье видели, как Денворт входил и выходил из здания.

Феннель…

Такси остановилось. Вылезая, Денворт взглянул на раскачивавшуюся вывеску с надписью «… ЕКВ Оберона», затем пересек тротуар, открыл дверь и спустился по лестнице…

Вейланд Смит еще не включил свет. В магазине царил полумрак, и Денворт видел лишь белый овал его лица. Смит поспешно повернулся и исчез за портьерой.

Денворт последовал за ним, зловеще улыбаясь. Налетев по пути на стол, он опрокинул его, и небольшие металлические предметы посыпались на пол. Он зашел за портьеру.

Это была мастерская Смита. У стены стояло что-то вроде верстака ювелира, рядом разместились незастеленная раскладушка и стол с грязной посудой. С потолка свисала паутина, повсюду лежала пыль. Видимо, Смит заботился о чистоте в магазине, но не обращал внимания на эту комнату.

Свет попадал внутрь сквозь три больших окна из матового стекла. Смит торопился к двери в дальней стене комнаты, когда рука Денворта опустилась на его плечо и резко повернула. На бледном, веснушчатом лице ясно читался страх.

— Куда спешите, мистер Смит? — спросил Денворт.

— Я… я…

— Может, я вернулся, чтобы отдать вам браслет?

Смит облизал губы.

— Я знаю, зачем вы пришли. Я следил за событиями. Турзи сказал…

— Что же он сказал?

— Что начальник полиции разделается с вами. Но я в этом не уверен.

Денворт протяжно свистнул:

— Турзи натравил на меня Феннеля? Это вы хотели сказать?? Но… господи… это просто безумие!

Смит коснулся пальцем подбородка.

— Он использовал для этого Телепатическую Запонку. Посеял подозрения в мозгу Феннеля. Однако я знал, что из этого ничего не выйдет.

— Вышло, — рявкнул Денворт. — Значит, вот как Феннель напал на след.

— Не совсем, — Смит украдкой взглянул в сторону портьеры. — Адвокат вашей жены позвонил Феннелю, однако тот был настроен скептически, и Турзи освободил его от сомнений с помощью Запонки. Разумеется, Феннель не знает, в чем тут дело, но в его мозгу завелось некое предчувствие, а он из тех людей, что верят в них.

Денворт кивнул.

— Понимаю. Как и то, что вы разговариваете со мной, чтобы выиграть время. Для чего?

— Я… Турзи!

Ответа не было. Денворт усмехнулся.

— Ну ладно. Еще одно основание поспешить. Мне нужно несколько амулетов, Смит. Хороших, мощных амулетов. Один, чтобы защищал меня от опасности, второй, чтобы изменил мой внешний вид, и третий, чтобы снабжал меня деньгами. Мне нужно все это, а еще — смертоносное оружие, которое невозможно обнаружить.

— Нет, — ответил Смит, пытаясь выдвинуть вперед слабо очерченный подбородок.

— Вы это сделаете. Потому что любите меня, правда?

Смит был на грани истерики.

— Денворт, умоляю! Я не могу! Мне доверяют. Я просто…

— Во-первых, защита, — продолжал Денворт, не обращая внимания на мольбы Смита. — Что у вас есть?

Он подошел к столу, крепко держа продавца за руку.

— Что это такое?

— Хамелеонова Бусина. Позволяет менять цвет.

— Не годится, — решил Денворт. — А это? — Он взял в руки перстень, украшенный тремя голубыми жемчужинами. Лицо Смита вытянулось.

— Ничего особенного…

— Только не врать! Как он действует?

— Это… это Защитный Перстень. Исполняет три желания в день.

— Три желания!

— Только определенного типа. Когда он на вас, вы можете изменить свой облик.

Денворт надел перстень на палец. Надо просто произнести желание? Вслух?

— Вслух или мысленно, это не имеет значения. — Смит закусил нижнюю губу. — Пожалуйста, не забирайте его! Я обещал его Титании…

— Хочу стать… львом, — сказал Денворт.

Чары подействовали. Он больше не стоял на двух ногах, а его голова оказалась на уровне талии Смита. Денворт покрутил ею. Все тело его стало мускулистым и покрылось рыжей шерстью, а сзади появился хвост, украшенный кисточкой.

Смит бросился к двери, но Денворт одним прыжком преградил ему путь и тихо зарычал.

— Преврати меня обратно, — подумал он и тут же обрел свой прежний облик. Перстень все так же был у него на пальце, две из голубых жемчужин стали черными, как уголь.

— Это два желания, — кивнул он. — Осталось еще одно, верно?

Смит дрожал всем телом.

— Да. До полуночи. Потом снова будет три. Жемчужины вновь станут голубыми. Денворт, не просите больше у меня ничего. Я не могу. Не могу. Я…

— Теперь такое, что защитит меня от врагов, — спокойно продолжал Денворт. — Что у вас есть на складе?

— Я не…

Браслет сверкнул в угасающем свете дня.

— Может, Печать не действует? Разве она не вызывает у вас любви ко мне?

— Конечно, она действует! — гордо ответил Смит. — Мои амулеты всегда действуют. Но, пожалуйста, не просите меня ни о чем.

— Не будет, — зловеще произнес знакомый шепоток. — Это ничего ему не даст. Извини за опоздание, Вейланд. Пришлось воспользоваться Запонкой, чтобы привести сюда Феннеля.

— Турзи! — просипел Смит. — Быстрее! Введи меня в каталепсию!

— Сейчас. Я разбужу тебя, когда кончат стрелять.

Денворт шагнул вперед, но было уже поздно. Смит одеревенел, как доска, и с грохотом рухнул на пол — глаза стеклянные, тело жесткое.

Турзи расхохотался.

— Вот так, пройдоха, — прошептал он потом. — Я тебя предупреждал. Теперь получи за все! А я вернусь под Холм, пока ты не придумал способа использовать Печать против меня.

Засвистел воздух. Денворт стоял столбом, вглядываясь в пустое пространство. Потом посмотрел вниз, на неподвижного Вейланда Смита.

— Ну что ж…

Он зловеще усмехнулся. Турзи прибыл чуточку поздновато. В магазине стояли столы, целиком покрытые амулетами. Он набьет ими карманы и уйдет. Потом будет время разобраться, на что они годны. Можно будет вернуться сюда в новом облике и снова расспросить Смита. А еще можно…

Перед ним открывались необозримые перспективы. Все-таки ему подвезло.

Денворт вышел в магазин, взглянул на таившиеся в тени контуры столов и торопливо отступил. Входная дверь распахнулась, послышались громкие шаги. Денворт осторожно выглянул из-за портьеры.

Феннель!

Внутрь попадало достаточно света, чтобы можно было узнать начальника полиции. Феннель держал в руке пистолет, за ним следовали две мощные фигуры.

— Это здесь, — тихо сказал Феннель. — Таксист запомнил, что привез Денворта именно сюда. К счастью, предчувствие подсказало мне заглянуть в квартиру мисс Валентайн.

Предчувствие! Денворт выругался про себя. Это Турзи со своей Телепатической Запонкой был этим предчувствием! А сейчас…

Он тихо подошел к задней двери — закрыто. Денворт вернулся к телу Смита и проверил его карманы, надеясь найти ключ.

Ничего.

Шаги приблизились, послышался голос Феннеля:

— Денворт, ты тут? Если да, то выходи с поднятыми руками.

— Поцелуй меня в зад, — прошептал Денворт, глядя на Защитный Перстень с двумя черными и одной голубой жемчужинами. Оставалось одно желание. Он оглядел темную комнату. В кого бы превратиться, чтобы никто не нашел его здесь…

Портьера дрогнула.

«Паук!» — подумал Денворт, и превращение совершилось. Он стал маленьким, и огромные тени двигались над ним.

Он побежал в поисках укрытия — не хватало, чтобы на него наступили. Впрочем, паук был маленьким, он мог укрыться в любой щели, дождаться полуночи, а затем вновь воспользоваться перстнем.

Денворт перебирал многочисленными ногами, а паучьи глаза обеспечивали ему необычайно широкое поле зрения.

Каким-то образом он знал, что Печать Любви и Защитный Перстень по-прежнему остаются с ним, пусть и невидимые, и что сила их не уменьшилась после его превращения.

Тени накрыли его. Он нашел глубокую щель, забрался туда и стал ждать. Ему больше не грозила единственная опасность, которой он боялся — быть раздавленным. Даже в таком виде у него не могло быть врагов.

В темноте что-то шевельнулось, замерло, потом быстро направилось к Денворту. Ледяной страх охватил его. Он понял, кто это.

Узнал ее.

Самка паука крупнее и быстрее самца, а кроме того, как хорошо знал Денворт, у них довольно неприятные обычаи. Пока паучиха бежала к нему, он отчетливо осознал, что именно тянуло ее к слиянию, которое предстояло пережить только ей.

Печать Любви имела власть над всеми живыми существами.

Маскарад

— Вот видишь, — с горечью сказал я, — начни я рассказ таким образом, и любой издатель с ходу завернет его…

— Ты слишком суров к себе, Чарли, — вставила Розамонд.

— …сопроводив отказ вежливыми заверениями, что это вовсе не значит, будто рассказ ничего не стоит. Но вообще-то история довольно натянутая. Медовый месяц. Близится гроза. Зигзаги молний полосуют небо. Дождь льет ручьем. А здание, к которому мы направляемся, наверняка, скорее всего, психиатрическая клиника. Когда мы постучим старомодным дверным молотком, послышится тяжелое шарканье шагов, и какой-нибудь отвратительный старый дурак впустит нас в дом. Он очень обрадуется нашему визиту, но Когда начнет рассказывать о вампирах, рыщущих по округе, во взгляде его будет насмешка. Сам он в такие бредни не верит, но…

— Но почему у него такие острые зубы? — рассмеялась Розамонд.

Мы поднялись на полуразрушенную веранду и постучали в дубовую дверь, представшую перед нами в свете молний. Потом еще раз.

— Попробуй молотком, — сказала Розамонд. — Не стоит нарушать традиции.

Я постучал старомодным дверным молотком и послышалось тяжелое шарканье. Мы с Розамонд переглянулись, недоверчиво улыбаясь. Она была так красива! Мы с ней любили одно и то же, прежде всего — необычное, и потому нам было так хорошо вместе. А потом дверь открылась, и на пороге появился мерзкий старый дурак, державший в обезображенной ладони керосиновую лампу.

Похоже, он вовсе не удивился. Впрочем, лицо его покрывала густая сеть морщин, и прочесть по нему что-либо было трудно. Крючковатый нос торчал этаким ятаганом, а небольшие зеленоватые глаза странно сверкали. Меня удивило, что волосы у него были густые и черные, и я тут же решил, что он похож на мертвеца.

— Гости… — произнес он скрипучим голосом. — Немного бывает у нас гостей.

— И вы, конечно, голодаете между визитами, — пошутил я и втащил Розамонд в коридор. В нем воняло плесенью, и точно так же несло от старикашки. Он захлопнул дверь перед порывом яростного ветра и проводил нас в гостиную. Входя, мы раздвинули портьеры, украшенные кисточками, и внезапно оказались во временах королевы Виктории.

Старик был не лишен чувства юмора.

— Мы не едим гостей, — пояснил он. — Просто убиваем и забираем деньги. Но добычи в последнее время так мало!

Он рассмеялся гордо, словно курица, у которой до срока вылупились пятеро цыплят.

— Меня зовут Джед Карта, — сказал он.

— Картер?

— Карта. Садитесь и грейтесь. Я разведу огонь.

Мы промокли до нитки.

— У вас не найдется, во что переодеться? — спросил я.

— Если это вас интересует, мы уже несколько лет супруги, но по-прежнему чувствуем себя грешниками. Наша фамилия Денхем, Розамонд и Чарли Денхем.

— Так это у вас не медовый месяц? — Карта казался разочарованным.

— Это второй медовый месяц, причем куда приятнее первого. Идиллия, верно? — обратился я к Розамонд.

— Точно, — согласилась она. — В этом что-то есть.

Жена у меня хитрая. Единственная женщина умнее меня, к которой я не испытываю ненависти. Она действительно красива, даже если выглядит мокрой курицей.

Карта разводил огонь в камине.

— Когда-то здесь жило много людей, — сообщил он. — Правда, они вовсе не хотели этого. Они были безумны. Но сейчас здесь психов нет.

— Вот как? — протянул я.

Он управился с камином и зашаркал к двери.

— Принесу вам что-нибудь надеть. Конечно, если вас не смущает перспектива остаться наедине.

— Вы не верите, что мы супруги? — спросила Розамонд. — Мы вовсе не нуждаемся в присмотре.

Карта оскалился в щербатой улыбке.

— О, дело не в этом. У местных людей такие странные мысли. Например… — он захихикал. — Вы когда-нибудь слышали о вампирах? Говорят, в последнее время по округе было много смертей.

— Отказ вовсе не значит, что рассказ ничего не стоит, — сказал я.

— Что?

— Нет, ничего.

Мы с Розамонд переглянулись.

— Меня такие вещи не касаются, — заявил Карта. Он снова широко улыбнулся, облизал губы и вышел, захлопнув дверь и заперев ее на ключ.

— Да, дорогая, — сказал я. — У него зеленые глаза. Я заметил это.

— А острые зубы?

— Только один. Да и тот стерт чуть не до десны. Может, некоторые вампиры жуют свои жертвы, пока не прикончат. Но вообще-то это ненормально.

— Видимо, и вампиры не всегда нормальны…

Розамонд смотрела на огонь. По комнате плясали тени, снаружи сверкало. Отказ вовсе не означает…

Я нашел несколько пыльных шерстяных пледов и выхлопал их.

— Снимай это, — коротко бросил я Розамонд.

Мы повесили одежду поближе к огню и завернулись в пледы, сделавшись похожи на нищих индейцев.

— Может, это не рассказ о духах, — сказал я, — а просто любовная история.

— Исключено, мы же супруги, — отрезала Розамонд.

Я только усмехнулся, продолжая рассуждать. Этот Карта… Я не верю в случайности, легче уж поверить в существование вампиров.

Кто-то открыл дверь, но это был не Карта. Человек, вошедший в комнату, походил на деревенского дурачка — откормленный парень с толстыми слюнявыми губами и жирными складками над расстегнутым воротничком. Он поддернул брюки, почесался и одарил нас глуповатой улыбкой.

— У него тоже зеленые глаза, — заметила Розамонд.

У парня явно была волчья пасть, однако мы понимали, что он говорит.

— У всех в нашей семье зеленые глаза. Дедушка занят и прислал меня. Я — Лем Карта.

Лем принес на плече какие-то вещи и бросил их мне. Старая одежда. Рубашки, брюки, ботинки — все чистое, но тоже с запахом плесени.

Лем поплелся к камину и присел перед ним. У него был такой же крючковатый нос, как у дедушки Джеда, правда, частично скрытый складками жира. Он хрипло рассмеялся.

— Мы любим гостей, — заявил он. — Мамуля сейчас спустится. Она переодевается.

— Надо думать, заворачивается в новый саван, — попробовал я пошутить. — А теперь иди, Лем. И не смей подсматривать в замочную скважину.

Он что-то буркнул в ответ и вышел, тяжело ступая, а мы надели затхлую одежду. Розамонд выглядела прелестно; я сказал ей, что она похожа на крестьянку… врал, конечно. В ответ она пнула меня.

— Береги силы, дорогая, — предостерег я. — Они могут нам понадобиться: похоже, эти чертовы Карта что-то задумали. Исключительно мерзкая семейка. Наверное, это их родовое имение. Они явно жили здесь, когда в этом доме размещался бедлам. Я бы чего-нибудь выпил.

Розамонд взглянула на меня.

— Чарли, неужто ты и впрямь поверил…

— Что это семья вампиров? Черт побери, нет конечно! Это просто банда придурков, которые пытаются нагнать на нас страху. Я люблю тебя, дорогая.

И я обнял ее так крепко, что едва не сломал пару ребер. Она вся дрожала.

— В чем дело? — спросил я.

— Мне холодно, — ответила она. — Ничего больше.

— Конечно, — я подвел ее поближе к камину. — Ничего больше. Разумеется. Дай-ка мне лампу, и пойдем на поиски.

— Может, лучше дождаться мамули?

Нетопырь ударил крыльями в стекло, но, к счастью, Розамонд ничего не заметила. Нетопыри редко летают во время грозы.

— Нет, мы не будем ждать, — решил я. — Идем.

У дверей я остановился, потому что моя жена вдруг опустилась на колени. Впрочем, она не молилась, а напряженно вглядывалась в песок, рассыпанный по полу.

Одной рукой я поднял Розамонд.

— Разумеется. Знаю. Это песок с кладбища. Пошли, взглянем на этот сумасшедший дом. Здесь должны орудовать несколько скелетов.

Когда мы вышли в коридор, Розамонд быстро подошла к парадной двери и попыталась ее открыть. Потом взглянула на меня.

— Закрыто. А на окнах решетки.

— Идем же, — сказал я и потащил ее за собой.

Мы шли по коридору, иногда останавливаясь, чтобы заглянуть в грязные, тихие, погруженные в темноту помещения. Скелетов не было. Не было вообще ничего, только запах плесени, как в доме, где много лет никто не живет. Я мысленно повторял, как заведенный: «Отказ вовсе не означает…»

Мы вошли на кухню; приглушенный свет сочился из-под двери. Меня заинтересовал доносившийся оттуда странный скрежещущий звук. Огромный темный силуэт превратился в молодого Лема, опору и надежду этой жалкой семейки.

Скрежет прекратился, и Джед Карта произнес:

— Пожалуй, он уже достаточно острый.

Что-то полетело в сторону Лема и ударило его в лицо. Он схватил это, а когда мы подошли ближе, то увидели, что парень рвет зубами кусок сырого мяса.

— Хорошо, — сказал он, пуская слюни, причем глаза его горели. — Очень хорошо!

— Зубы от этого становятся крепкими и здоровыми, — объяснил я.

Мы вошли в дровяной сарай, где Джед Карта точил на оселке нож. Или меч. Во всяком случае, он был достаточно велик. Джед смутился.

— Снаряжаетесь на большую дорогу? — спросил я.

— Я всегда чем-нибудь занят, — пробормотал он. — Осторожнее с лампой, здесь все сухое, как губка. Достаточно одной искры, и будет пожар.

— Смерть в огне решает множество проблем, — тихо заметил я, а когда Розамонд ткнула меня в бок локтем, заткнулся.

Она же произнесла:

— Мистер Карта, мы ужасно голодны. Нельзя ли…

Он ответил ей удивительно низким голосом, словно рычал:

— Забавно, но я тоже голоден.

— А выпить вы не хотите? — вставил я. — Мне хватило бы немного виски. Кровь для охотника, — добавил я, а Розамонд вновь толкнула меня.

— Иногда, — заметила она, — ты сам напрашиваешься на неприятности.

— Это я храбрюсь, — ответил я, — Мне ужасно страшно, мистер Карта. Честно. Я говорю совершенно серьезно.

Старик отложил тесак, и лицо его скривилось в улыбке.

— Просто вы плохо знаете деревенские обычаи.

— Вот именно, — согласился я, слыша, как на кухне Лем, чавкая, пожирает сырое мясо. — Такая здоровая и упорядоченная жизнь должна быть великолепна.

— О да, — ответил старик, сдерживая смех. — Хеншоу — приятное местечко. Мы все живем здесь уже давно. Правда, соседи не часто навещают нас…

— Вы меня удивляете, — тихо сказала Розамонд. Похоже, она справилась со своими страхами.

— Это довольно старое поселение. Довольно старое. У нас есть свои обычаи, уходящие ко временам войны за независимость. Есть даже свои легенды, — он глянул на кусок говядины, висящий рядом на крюке. — Легенды о вампирах… вампирах из Хеншоу. Я уже говорил о них, помните?

— В самом деле, — сказал я, качаясь с пятки на носок. — Похоже, это вас мало трогает.

— Но некоторых трогает, и даже очень, — он широко улыбнулся. — Я не слушаю бредни об одетых в черное дьяволах с белыми лицами, что протискиваются сквозь щели и превращаются в нетопырей. По-моему, вампиры тоже меняются. Вампир из Хеншоу-кантри не похож на европейского. Говорят, у него даже есть чувство юмора. — Карта расхохотался, глядя на нас. — Думаю, что он ведет себя как все прочие люди, а те вовсе не подозревают, кто он такой. Потому он и может делать все, что делал, пока… — Карта взглянул на свои изуродованные ладони, — пока не умер.

— Если вы хотите нас испугать… — сказал я.

— Это просто шутка, — заметил Карта и потянулся за куском мяса на крюке. — Значит, вы хотите есть. Любите жаркое?

— Я передумала, — поспешно ответила Розамонд. — Я вегетарианка.

Это была ложь, но я последовал примеру жены.

— Хотите выпить чего-нибудь горячего?

— Возможно… Как насчет виски?

— О, разумеется. Лем! — позвал старик. — Принеси-ка немного водки, а не то получишь выволочку.

Вскоре я уже держал две выщербленные кружки и облепленную паутиной бутылку дешевого виски.

— Чувствуйте себя как дома, — подбадривал Карта. — Вы еще увидите мою дочь, она вам кое-что расскажет.

Какая-то мысль рассмешила его, потому что он расхохотался мерзко, злобно и раздражающе одновременно.

— Знаете, она пишет дневник. Я ей говорю, что это глупо, но Рути все делает по-своему.

Мы вернулись в гостиную, уселись перед камином и стали пить виски. Кружки оказались грязными, так что мы по очереди прикладывались прямо к бутылке.

— Давно мы не пили из горлышка. Помнишь, как ездили с бутылкой в парк…

Розамонд кивнула и улыбнулась.

— Мы были тогда сущими детьми, Чарли. Кажется, это было так давно.

— У нас второй медовый месяц, и я люблю тебя, дорогая, — тихо произнес я. — Никогда не забывай это. И не обращай внимания на мои шутки.

Я подал ей бутылку.

— Неплохо.

Нетопырь вновь ударил крыльями в стекло.

Гроза не утихала, громы и молнии неустанно создавали надлежащий антураж. Виски согрело меня.

— Идем на поиски, — предложил я. — Пари на первый скелет.

Розамонд взглянула на меня.

— Что за мясо висело в той каморке?

— Кусок говядины, — осторожно ответил я. — Ну, пошли, а не то получишь по зубам. Забери бутылку, а я возьму лампу. Осторожнее с люками, тайниками и костлявыми руками, которые могут до тебя дотянуться.

— И с вампирами из Хеншоу?

— С люками, — с нажимом повторил я.

По скрипучей разболтанной лестнице мы поднялись на второй этаж. Некоторые двери были усилены металлическими решетками, но ни одна не закрывалась на ключ. Когда-то здесь был сумасшедший дом.

— Представь только, — сказала Розамонд и глотнула виски. — Здесь держали всех этих больных. Одни безумцы.

— Да, — согласился я. — Достаточно взглянуть на эту семейку, чтобы понять — болезнь осталась в этом доме до сих пор.

Мы задержались, чтобы заглянуть через решетку в помещение, где находилась какая-то женщина. Она спокойно сидела в углу, прикованная к стене кандалами и одетая в смирительную рубашку. Рядом стояла лампа. У женщины было плоское, как тарелка, землистое и уродливое лицо, широко открытые глаза были зелеными, а губы кривила застывшая усмешка.

Я толкнул дверь и без труда открыл ее. Женщина равнодушно посмотрела на нас.

— Вы… больны? — нерешительно спросил я.

Она скинула смирительную рубашку, выскользнула из цепей и встала.

— О, нет, — ответила она, продолжая все так же улыбаться. — Я Рут Карта. Джед сказал мне, что вы пришли. Меня несколько лет держали в сумасшедшем доме, а потом отпустили. Но иногда я тоскую по нему.

— Да, могу представить, — заметил я. — Совсем как вампир, которому каждое утро хочется вернуться в свою могилу.

Она замерла, а ее глаза стали похожи на две стекляшки.

— Что вам наговорил Джед?

— Какие-то местные сплетни, миссис Карта. — Я протянул ей бутылку. — Выпьете?

— Этого? — она криво усмехнулась. — Нет уж, спасибо.

Разговор оборвался. Рути смотрела на нас зелеными непроницаемыми глазами, продолжая усмехаться, а от запаха плесени у меня свербило в носу. Что-то будет дальше?

Тишину нарушила Розамонд.

— Вы действительно миссис Карта? — спросила она. — Как получилось, что вы носите ту же фамилию, что и…

— Успокойся, — тихо сказал я. — То, что мы супруги, не означает, что так бывает с каждым.

Однако Рут Карта нисколько не рассердилась.

— Джед — мой отец, а Лем — мой сын, — объяснила она. — Я вышла за Эдди Карта, своего кузена. Он уже давно умер, и потому меня поместили в сумасшедший дом.

— Отчаяние? — предположил я.

— Нет, — ответила она. — Я сама убила его. Помню, что все вокруг было красным.

Ее улыбка не менялась, но я приметил в ней иронию и насмешку.

— Это случилось задолго до того, как в судах стали высмеивать подобную линию защиты. Однако в моем случае все было без обмана. Люди ошибаются, думая, что в газетах пишут сплошные враки.

— Похоже, вы воспитаны гораздо лучше, чем Джед или Лем.

— В молодости я была в школе для девиц на Востоке. Хотела там и остаться, но Джед не мог больше платить за меня. Вот я и стала такой озлобленной… из-за этой пахоты. Но на скуку давно не жалуюсь.

Я бы предпочел, чтобы Рут перестала улыбаться. Розамонд потянулась за бутылкой.

— Я хорошо понимаю, что вы чувствовали.

Миссис Карта отступила к стене и прижалась к ней ладонями. Глаза ее вспыхнули, и она хрипло заговорила:

— Вы не можете знать. Такая молодая особа… вы не можете знать, как бывает, когда девушка живет среди радости и восторга, имеет красивые платья и поклонников, и вдруг возвращается сюда скоблить полы и варить капусту, а потом выходит замуж за тупого деревенщину с мозгом шимпанзе. Я садилась у кухонного окна и смотрела в него, ненавидя все и вся. Эдди этого никогда не понимал. Я просила его забрать меня в город, но он говорил, что это ему не по карману. Отказывая себе во всем, я скопила денег на поездку в Чикаго. Я мечтала о нем, но когда поехала, уже не была молодой девушкой. Люди на улице глазели на мои платья, а мне хотелось кричать.

Я глотнул из бутылки.

— Понимаю… кажется, — сказал я.

Она говорила все громче, и слюна капала с ее губ.

— Вот я и вернулась, а потом однажды увидела, как Эдди целует служанку, взяла топор и ударила его по голове. Он упал и задергался как рыба на песке, а я снова почувствовала себя молодой. Все смотрели на меня и говорили, какая я красивая и прелестная.

Голос женщины походил на заезженную пластинку. Она почти кричала и сползала по стене, пока снова не уселась на пол. На губах ее появилась пена, она дергалась во все стороны. Но хуже всего был ее смех.

Я схватил Розамонд за руку и вытащил в коридор.

— Поищем мужчин, — сказал я, — пока Рути не нашла топор.

Мы спустились по лестнице, чтобы рассказать обо всем Лему и Джеду. Лем захохотал так, что затряслись все его жировые складки, и вышел в коридор, а Джед взял бидон с водой и пошел следом.

— У Рути бывают такие приступы, — сказал он, поворачиваясь. — Обычно это быстро проходит.

И он исчез.

Розамонд по-прежнему держала лампу. Я взял ее, осторожно поставил на стол и подал жене бутылку. Мы выпили ее до дна. Потом я подошел к кухонной двери и попытался ее открыть. Разумеется, она была заперта.

— Любопытство всегда было моей слабостью, — сказала Розамонд и указала на дверь в стене. — Как ты думаешь…

— Можем проверить.

Алкоголь уже начал действовать. Я взял лампу и дернул дверь — за ней открылась темная пропасть подвала. Оттуда потянуло плесенью, как, впрочем, от всего в этом доме.

Розамонд шла за мной по лестнице. Вскоре мы оказались в темной комнате, здорово похожей на склеп. Она была совершенно пуста, однако у своих ног мы увидели солидный дубовый люк. Рядом лежал открытый висячий замок.

Мы продолжили свою веселую прогулку: спустились по лестнице еще метра на три вглубь, и оказались в коридоре, пробитом в сырой земле. Звуки грозы притихли. На палке недалеко от нас лежала потрепанная тетрадь и карандаш, привязанный чудовищно грязным шнурком. Розамонд открыла тетрадь, а я заглянул ей через плечо.

— Книга гостей, — заметила Розамонд.

Это был список фамилий, причем рядом с каждой имелась важная запись. Например, такая:

«Томас Дарди. 57 долларов, 53 цента. Золотые часы. Кольцо».

Розамонд рассмеялась, открыла тетрадь на чистой странице и написала: «Мистер и миссис Денхем».

— Твое чувство юмора меня просто пугает, — холодно заметил я. — Если бы я тебя не любил, то свернул бы тебе шею.

— Иногда предпочтительнее шутить, — прошептала она.

Мы пошли дальше. В конце коридора обнаружилось небольшое помещение, а в нем — скелет, прикованный к стене. В полу виднелся круглый деревянный люк с кольцом. Я поднял крышку и опустил лампу в темную яму. Несло оттуда отнюдь не духами.

— Снова скелеты? — спросила Розамонд.

— Трудно сказать, — ответил я. — Хочешь спуститься и проверить?

— Ненавижу темноту, — сказала она, тяжело дыша.

Я позволил крышке с грохотом упасть, поставил лампу и крепко обнял Розамонд. Она прижалась ко мне, как испуганный ребенок в темной комнате.

— Перестань, милая, — бормотал я, лаская губами ее волосы. — Все хорошо.

— Нет. Это ужасно. Лучше уж умереть. О, я люблю тебя, Чарли! Как я тебя люблю!

Мы разжали объятия, потому что в подземелье послышались чьи-то шаги. Вошли Лем, Джед и Рути. Никто из них не удивился, увидев нас здесь. Лем не сводил глаз со скелета. Он облизнулся и расхохотался. У Рути был пустой взгляд и все та же кривая улыбка на лице. Джед Карта взглянул на нас зелеными злыми глазами и поставил на пол свою лампу.

— Ну, людишки, — спросил он, — зачем вы забрались сюда?

— Мы подумали, нет ли у вас убежища? — объяснил я.

Тогда человек может чувствовать себя безопаснее в этом мире.

Старик заржал.

— Вас нелегко испугать. Держи, Рути.

Он взял кнут, висевший на стене, и вложил его в руки женщине. Она тут же оживилась, подошла к закованному в цепи скелету и принялась его хлестать. Лицо ее напоминало страшную маску.

— Только это успокаивает ее, когда начинается приступ, — объяснил нам Джед. — С ней все хуже с тех пор, как умерла Бесс.

Он кивнул на скелет.

— Бесс? — тихо спросила Розамонд.

— Она… когда-то она была у нас служанкой. Мы подумали, что ей это не повредит, а Рути после этого успокаивается.

Миссис Карта выпустила кнут. Лицо ее оставалось неподвижным, но когда она заговорила, голос ее звучал совершенно нормально.

— Пойдем наверх? Наши гости, должно быть, чувствуют себя здесь неважно.

— Да, — ответил я. — Идемте. Может, у вас найдется еще одна бутылка, Джед?

Он указал на деревянный круг в полу.

— Хотите туда заглянуть?

— Я уже заглядывал.

— Лем довольно силен, — старик болтал совершенно невпопад. — Покажи им, Лем. На цепи Бесси. Не имеет значения, если ты ее порвешь, правда?

Семейство Карта развлекалось на всю катушку.

Лем подошел к стене и без труда вырвал цепь.

— Значит, вот как обстоят дела, — заметил я. — Этот щенок делает все голыми руками. У вас есть нож. А чем пользуется Рути? Надо думать, топором?

Старик широко усмехнулся.

— Надеюсь, вы не думаете, что мы на самом деле убиваем постояльцев? Или что сбрасываем их в большой пруд за домом, если они приезжают на машинах.

— Если вы действительно вампиры из Хеншоу, — ответил я, — то должны здорово бояться проточной воды.

— Та вода не течет, — сказал он. — Она стоит. Пусть вас это не волнует.

— Двери на замке, на окнах решетки, — мягко заметила Розамонд. — Мы нашли вашу книгу гостей, заглянули и в подземелье. Все одно к одному, правда?

— Не думайте об этом, — посоветовал Карта. — Легче будет заснуть.

— Я не хочу спать, — ответила Розамонд.

Я поднял лампу и взял жену за руку. Мы двинулись по коридору впереди остальных, поднялись по лестнице в подвал, а оттуда в кухню. Я заметил в темном углу огромную бочку с водой.

Теперь мы вновь слышали яростную грозу.

— Я приготовил вам постель, — сказал Карта. — Хотите сразу пойти наверх?

— Подлейте керосина, ладно? — Я указал на лампу. — Моя жена умрет со страху, если посреди ночи лампа погаснет.

Джед кивнул Лему, тот куда-то вышел, принес грязную банку и наполнил из нее резервуар лампы.

Затем все отправились наверх. Сначала Джед, похожий на пугало в жестком черном парике, потом мы, за нами Лем, скалящий зубы, а в самом конце — Рути, с улыбкой, приклеенной к лицу, и пустыми зелеными глазами.

— Эй, — сказал я, — вам же придется тащить наши трупы в подвал, мистер Джед. Зачем делать лишнюю работу?

— А я-то подумал, что вы устали, — захихикал он. — Кроме того, мне нужно еще кое-что сделать.

Мы шли, словно процессия приведений, поднимались по ступеням, и они оскорбленно скрипели под нашими ногами. Я вскользь упомянул об этом.

Розамонд поджала губы.

— Пожалуй, это слишком мелодраматично.

— Должно быть тринадцать ступеней, — заметил я. — Это говорило бы о расчетливости. Тринадцать ступеней ведут на виселицу, — объяснил я Джеду в ответ на его вопросительный и гневный взгляд.

— Забавно, — он рассмеялся. — Раз вы считаете нас убийцами, то почему же не уйдете отсюда?

— Двери на замке.

— Можете попросить меня, чтобы я их открыл.

Я не ответил, потому что в голосе его звучала злобная ирония. Слюнявый и радостный Лем наступал нам на пятки. Наконец мы дошли до последней спальни, откуда тоже тянуло плесенью. Ветки стучали в зарешеченное окно, нетопырь, как безумный, колотился о стекло.

Войдя в комнату, я поставил лампу на запыленный столик возле кровати. Лем, Джед и Рути остановились на пороге, глядя на нас, словно три зеленоглазых волка.

— Вам не приходило в голову, что мы вовсе не наивные овечки? Вы даже не спросили, откуда мы и как здесь оказались.

Джед одарил нас улыбкой, показав единственный целый зуб.

— Похоже, вы плохо знаете Хеншоу-кантри. У нас давно нет судов, которые бы этим занимались. Мы очень осторожны, и не думаю, чтобы власти уделяли нам много внимания. Хеншоу-кантри не может позволить себе иметь шерифа, который бы чего-нибудь стоил. Так что не пытайтесь нас испугать, ничего не выйдет.

Я пожал плечами.

— А разве мы выглядим испуганными?

Джед неохотно признал нашу правоту.

— Вас нелегко напугать. Ну, мне еще нужно поработать, прежде чем… я спою себе колыбельную. До свидания.

И он исчез в темноте.

Ладонь Рути задрожала. Лем облизнулся и ушел.

На лице женщины застыла улыбка, похожая на гримасу.

— Я знаю, о чем вы думаете. Боитесь, — сказала она.

— И вы правы.

Она шагнула назад и захлопнула дверь. Щелкнул замок.

— Джед забыл дать другую бутылку, — заметил я. — Скоро я протрезвею и захочу пить. Очень захочу.

Я знал, что голос мой прозвучал несколько взволнованно.

— Все в порядке, милая. Иди сюда.

Губы Розамонд были холодны, я чувствовал, как она дрожит.

— Здесь как в холодильнике, — пробормотала она. — Я не могу привыкнуть к холоду, Чарли! Не могу привыкнуть к холоду!!

Я обнял ее так сильно, как только мог, не в силах сделать ничего больше.

— Постарайся вспомнить, — тихо сказал я. — Ночь прошла. Гроза кончилась, и нас здесь нет. Мы снова в нашем парке. Помнишь, милая?

Она уткнулась лицом в мое плечо.

— Это трудно вспомнить. Кажется, что мы никогда не видели солнца. Этот ужасный дом… о, я бы и вправду хотела, чтобы мы умерли, дорогой!

Я легонько встряхнул ее.

— Розамонд!

Слова с трудом протискивались сквозь мое горло.

— Прости, дорогой. Только… почему это должно было случиться именно с нами?

Я пожал плечами.

— Такова уж наша судьба. Не мы первые в таком положении. Закрой глаза и вспомни.

— Думаешь, они догадываются?

— Интересно, каким образом? Они слишком заняты своей игрой в убийц.

Я чувствовал, как под воздействием внезапной перемены дрожь прошла по ее телу.

— Мы не можем влиять на то, что случится, — напомнил я ей. — Нам не дано изменить ни их, ни себя.

Слезы брызнули у нее из глаз, и мы прижались друг к другу, как дети, испуганные темнотой. Ни одна острота не приходила мне в голову. Порой бывает трудно шутить.

Лампа замерцала и погасла. Спичек у нас не было, но теперь это не имело значения. Уже не имело.

— Жаль, что Джед забыл о второй бутылке, — пробормотал я. — Виски помогает. Все-таки я рад, что мы можем пить виски.

Гроза заканчивалась, бледный свет луны сочился сквозь окно. Я вспомнил Дракулу и фигуры, являющиеся среди лунного сияния, в котором даже решетки на окнах кажутся прозрачными.

«Семья Карта вовсе не вампиры, — говорил я себе. — Это просто убийцы. Безумцы, убивающие хладнокровно и безжалостно. Нет, сказал я себе, будь они действительно вампирами, им не нужно бы было притворяться. Настоящие вампиры так не поступают… Дракула, например!»

Я обнял Розамонд и закрыл глаза. Часы пробили полночь.

А потом…

Было почти два, когда, — как я, впрочем, и ожидал, — в замке заскрежетал ключ, и на пороге появился дрожащий всем телом Джед Карта. Он что-то пытался сказать, но не мог произнести ни слова, поэтому просто махнул рукой, приглашая следовать за ним. Мы так и сделали, хотя знали, чего следует ожидать. Я слышал, как Розамонд тихонько простонала:

— Лучше бы умереть. Лучше бы мне умереть!

Джед привел нас в спальню в другом конце коридора. Рути Карта лежала на полу, а на ее худой шее видны были два небольших красных пятнышка и дырки в тех местах, где проходили пустые кровеносные сосуды.

Через открытую дверь я заглянул в другую комнату и увидел там огромное неподвижное тело Лема. Он тоже был мертв.

Джед Карта почти кричал:

— Что-то прошло и… — Лицо его было мелко дрожащей маской смертельно напуганного человека. — Вампиры из Хеншоу!

— Не рой другому яму… — сказал я, глядя на Розамонд.

Она посмотрела мне в глаза, и я увидел, что она содрогается от предстоящей перемены и в то же время стыдливо жаждет ее. Пожалуй, вновь пришло время сказать что-нибудь смешное… что угодно, лишь бы поправить настроение Розамонд.

— У меня для вас сюрприз, Джед, — сказал я, подходя к нему все ближе. — Я знаю, вы пускаете мимо ушей эти бредни, но верите вы или нет, а вампиры из Хеншоу — это мы.

Привет от автора

— Если ты не враг себе, — сказал кот, — то уберешься отсюда. И быстро.

Сэм Трейси задумчиво похлопал по бутылке, лежавшем в кармане плаща. Жест этот был всего лишь мимолетным признанием своей слабости, поскольку репортер «Джорнела» не был пьян. У него имелось несколько пороков; в том числе любил он довольно доходный шантаж, но пьянством не грешил. Нет, существовало более простое объяснение этого факта — чревовещание.

Взгляд Трейси скользнул поверх кота, туда, где возвышалась мрачная усадьба Болдуина Гвинна — большой старый дом, расположенный в дальней части Лаурел-Кэньон. На подъездной дороге не было никаких машин. Это хорошо. Трейси предпочитал разговор без свидетелей. Гвинн заплатит, куда он денется. Улики против него были сокрушительны. А поскольку Трейси был единственным человеком, обладавшим ими, сама собой напрашивалась попытка заработать. В подобном поведении не было ничего нового, ни для Голливуда, ни для Сэма Трейси. Он был худым и смуглым сорокалетним мужчиной с циничным выражением на орлином лице, и искренне верил, что способен добиться чего угодно. Правда, до сегодняшнего вечера ему не приходилось сталкиваться с чародеями, но это не имело особого значения: Гвинн совершил ошибку, и это должно означать деньги на счету Трейси. А он всегда нуждался в деньгах. Серия привлекательных блондинок, к которым у него была врожденная слабость, шоссе Санта Анита и казино на Сансет-стрит очень быстро опустошали его счет. Впрочем, у Трейси были влиятельные друзья, и он всегда соглашался замять скандал… при условии оплаты наличными. При этом он никогда не тревожил вдов и сирот — у них редко водились деньги.

Сейчас в одном его кармане лежала бутылка виски, в другом — многозначительные фотографии, а в третьем — необычайно полезный автоматический пистолет, помогавший выходить из трудных положений. Была глубокая ночь. Дом Гвинна стоял на окраине Голливуд-Хиллз в одиночестве, хотя пара огоньков и сверкала на далеких склонах. Звезды и луна ярко светили над головой журналиста, а его темное «купе», стоявшее под деревом, не бросалось в глаза. Толстый черный кот с белыми митенками лап присел на бордюре и уставился на Сэма Трейси.

— Чревовещание, мистер Гвинн, — мягко сказал репортер, — годится для простачков. Не стоит проверять на мне ваши способности.

— Чревовещание, как же, — кот угрюмо таращился на него. — Приживала не узнаешь? Болди знает, что ты придешь, и очень волнуется. Мне бы не хотелось потерять его. Если ты, гнида, что-нибудь ему сделаешь, я лично тобой займусь.

Трейси попытался его пнуть, но кот ловко увернулся, яростно выругался и скрылся за кустом, из-за которого еще какое-то время доносились тихие, но изощренные ругательства. Репортер поднялся на крыльцо и позвонил.

— Дверь открыта, — сообщил ему кот. — Тебя ждут.

Трейси пожал плечами, но послушал совета. Комната, в которой он оказался, была большой, со вкусом обставленной и нисколько не походила на нору практикующего волшебника. На стенах висели изящные офорты, на полу лежал бухарский ковер. За большим столом у окна сидел полный мужчина, один глаз у него косил. С несчастным видом он вглядывался в лежавшую перед ним открытую книгу.

— Привет, Гвинн, — сказал журналист.

Гвинн вздохнул и поднял голову.

— Привет, Трейси. Садись. Хочешь сигару?

— Нет, спасибо. Ты меня знаешь?

Гвинн указал на хрустальный шар, что покоился на треножнике в углу.

— Я видел тебя в нем. Ты, конечно, не поверишь, но я и вправду волшебник.

— Разумеется, — усмехнулся Трейси. — Я верю. И многие другие тоже. Ина Фэйрсон, например.

Гвинн даже не дрогнул.

— В моей профессии такие вещи неизбежны.

— Это очень неприятно для Ины Фэйрсон. И в газетах будет выглядеть неважно. Я бы даже сказал — фатально.

— Знаю. Для меня это означало бы газовую камеру, в лучшем случае — многолетнее заключение. К сожалению, я ничего не могу с этим поделать.

Трейси вынул из кармана фотографии и положил на столе. Он не сказал не слова. Гвинн, качая головой, просмотрел документы.

— Я вижу, у тебя есть все доказательства. Но вся проблема в том, что я не могу платить шантажистам. Это мне запрещено.

— Шантаж — нехорошее слово, — заметил Трейси. — Назовем это дивидендами. Пять тысяч зеленых — и улики идут в канализацию. Завтра будет дороже.

— Ты не понял, — объяснил Гвинн. — Несколько лет назад я подписал договор с дьяволом, и в контракте были определенные условия. Одно из них — запрет платить шантажистам.

— Как хочешь, — Трейси пожал плечами. — Можешь оставить себе эти фотки. Негативы, разумеется, у меня. В завтрашнем «Джорнеле» ты найдешь статью на эту тему.

— Нет… нет. Этого бы я не хотел. — Гвинн печально взглянул на лежавшую перед ним книгу и с треском захлопнул ее.

Выражение лица Трейси не изменилось, но в глазах его вспыхнул интерес. Небольшой томик походил на дневник или на книгу для расчетов. Неплохо было бы взглянуть в нее. Там могли оказаться фамилии, факты и цифры, из которых он мог бы извлечь выгоду.

У книжечки был гладкий переплет из коричневой материи, на которой выделялся белый овал. Золотые буквы образовывали надпись: «Болдуин Гвинн». Трейси видел ее вверх ногами.

— Я не собираюсь торчать здесь всю ночь, — заявил он. — Мне нужен ответ, все равно какой. В зависимости от него я и буду действовать.

Гвинн коснулся пальцем нижней губы.

— Это, конечно, ничего не даст, — буркнул он. — Однако…

Он бросил в камин горсть пустоты, и пламя окрасилось в голубой цвет. Волшебник вынул из воздуха восковую фигурку и внимательно пригляделся к ней. Она имела шесть дюймов росту и была точной копией Трейси.

Гвинн бросил ее в огонь.

— Я слышал об этом, — заявил репортер. — Но не верю.

— Значит, не подействует, — буркнул Гвинн, но все-таки подождал немного. На мгновение Трейси почувствовал неприятный жар, но не подал виду. Он с иронией улыбнулся, и ощущение прошло.

А потом безо всякого предупреждения в комнате появился кто-то третий. Его звали Энди Монк. Два года назад он был казнен, а процесс начался с подачи Трейси. Монк не хотел платить. Трейси всегда боялся этого человека: уж больно ловко он обращался с ножом. Несколько месяцев, пока Монка не схватили, Трейси шарахался от собственной тени.

Монк тоже был лишь тенью, и Трейси знал об этом. Гипноз — старый фокус. И все-таки, ненависть, горевшая в глазах пришельца, беспокоила его.

Монк поднял пистолет и выстрелил. Пули, разумеется, были не настоящими. Трейси скорчился, ожидая удара, и с удивлением отметил, что дрожит. Гипноз, а все-таки…

Монк отбросил пистолет и вынул длинный нож. Трейси всегда боялся этого ножа. Он пытался смотреть сквозь фантом, однако тот был довольно плотен, хотя, конечно же, нематериален. Одно дело пули. Нематериальные пули. А нож, каким-то образом — совсем другое. Голубоватая искра горела на лезвии.

Трейси не хотел, чтобы нож, пусть даже нематериальный, перерезал ему горло. Он был испуган, сердце учащенно колотилось. Он торопливо потянулся за оружием.

— Убери его, Гвинн, — хрипло приказал он. — Быстрее!

В комнате было темно, и он не видел волшебника. Монк подходил все ближе, смеясь и поигрывая ножом. Трейси закусил губу, отступил на шаг и выстрелил. И тут же пожалел об этом.

Впрочем, он пожалел еще больше, когда Монк исчез, и появился скорчившийся на стуле Гвинн с простреленной головой. Широко открытые глаза чародея уже ничего не видели. Несколько минут Трейси стоял неподвижно, тяжело дыша. Потом сунул пистолет в карман, подошел к столу и взял коричневую книжечку. Он не коснулся тела, а выходя, вытер платком дверные ручки. Когда его окружила темнота ночи, Трейси нашел в кармане бутылку и сделал большой глоток. Полегчало.

— Что мне оставалось?.. — сказал он вслух и умолк, оглядевшись по сторонам. Ничто не шевелилось.

Кроме кота. Он появился из мрака и посмотрел на Трейси сверкающими зелеными глазами.

— Остается еще месть, — сообщил он, хлеща себя по бокам хвостом. — А я не простой приживал. Болди был хорошим человеком. Беги, Сэм Трейси. У тебя не будет неприятностей с полицией. Зато я их тебе обещаю. Я и мои друзья. Будет нелегко, потому что у тебя есть книга, но я справлюсь.

И он зевнул, показав журналисту розовый язычок.

Трейси подумал о постгипнотических явлениях и опустил пистолет. Кот исчез, с магической грацией всех котов. Человек покачал головой и спустился с крыльца. Он сел в машину и запустил двигатель.

Нелегко было развернуться на узкой извилистой дороге, но Трейси справился без особого труда. Проезжая на второй скорости вдоль края каньона, он вглядывался в черную линию посреди мостовой и думал. Убийство. К тому же, первой степени. К счастью, он не оставил следов.

Трейси закусил губу. Он становился нервным и стрелял по теням. К сожалению, за этой тенью оказался Гвинн. Однако…

Однако с этим уже ничего не поделаешь, а перебирать все это в памяти было наихудшим из возможных занятий. Лучше всего просто забыть об этом. Черт побери, когда-то в Чикаго убийство не представляло из себя ничего особенного. Так почему сейчас должно быть по-другому?

И все-таки ему было не по себе. Трейси всегда старался сохранить руки чистыми. Благодаря природной флегматичности, он давно оправдал для себя свое ремесло шантажиста. В этом мире награду выигрывал самый быстрый. Медлительная лошадь проигрывала, разве что получала допинг. И если кто-то бывал достаточно хитер, чтобы использовать искусственный стимулятор, это вовсе не значило, что он мерзавец. Разве что по искусственным нормам, на которые Трейси привык не обращать внимания.

Если ты достаточно хитер, чтобы наложить лапу на левые деньги, это хорошо. И лучше, гораздо лучше, чем жить на одну зарплату журналиста.

И все-таки Трейси был потрясен.

— Самооборона, — буркнул он себе под нос и закурил, что строго запрещалось на этих пожароопасных землях. Впрочем, он тут же затушил сигарету, чтобы не нарываться на неприятности.

В свете фар внезапно появился великан, узловатый, страшный, и Трейси в панике крутанул руль. Это был просто дуб, но впечатление было жуткое.

На мгновение перед глазами мелькнуло огромное лицо ведьмы, шевелящиеся отвислые губы, горящие зеленые глаза.

Видение исчезло, но он по-прежнему чувствовал на губах горький привкус страха. Трейси свернул на боковую дорогу и остановился, вглядываясь в темноту. Плохо дело. Он никак не мог позволить себе сейчас ударяться в истерику.

Глотнув виски, он встряхнулся и вытер губы тыльной стороной ладони. Усевшись поудобнее, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Через минуту все будет в порядке. Дорога по каньону была извилиста и крута, и Трейси решил не рисковать, пока не перестанут дрожать руки.

Ему вдруг вспомнился дневник Гвинна, лежавший рядом на сиденье — коричневый томик, чуть меньше in octavo. Трейси взял его в руки и зажег плафон.

Странно, но теперь на обложке золотыми буквами было написано: «Сэмюэль Трейси».

Трейси долго смотрел на надпись, потом осторожно коснулся пальцем белого овала — он был гладкий и стеклянистый, возможно, пергаментный. Потом открыл книгу. Номер страницы — 17 — был отпечатан в правом верхнем углу большими цифрами, а под ним находилась всего одна фраза, написанная неровно, видимо, от руки. Она гласила:

«Оборотни не взбираются на дубы».

Трейси перечитал ее еще и еще — фраза не изменилась. Нахмурившись, он перевернул несколько страниц.

«Он блефует».

И это все. Два слова. Мягко говоря, таинственно. Это явно не было дневником Гвинна. Книга, скорее, напоминала «Finnegan’s Wake»[21].

Трейси листал дальше. Страница 25 предлагала:

«Попробуй через ветровое стекло».

А страница 26:

«Говори правду и никого не бойся».

Через несколько страниц Трейси нашел прямо противоположную фразу: «Все отрицай».

Были и другие непонятные указания: «Не тревожься о плохих сборах», «Целься ему в глаз», «Ничего не говори, пока не вернешься на Землю» и «Попытайся еще раз». Для сборника афоризмов книга была куда как загадочна. Трейси испытывал смутное ощущение, что оказался на краю тайны… и очень важной. Вот только не мог понять ее смысла.

К черту все это. Гвинн просто спятил, а книга ничего не значила. Или…

Холодало. Трейси скривился, бросил томик на сиденье и завел двигатель. Единственным невыясненным вопросом оставалась его фамилия на обложке. Раньше там была фамилия Гвинна… или все-таки нет? Теперь Трейси уже не был уверен, так ли это. И это успокаивало.

Он вновь выбрался на дорогу и двинулся вдоль каньона, спеша выбраться на основное шоссе. Как обычно, движение было весьма оживленным, поскольку трасса напрямую соединяла Голливуд и Долину.

Катастрофа не явилась совершенно неожиданной. Слева от шоссе тянулся ров, справа росло дерево. Внезапно фары высветили во мраке нечто абсолютно иное. Второй раз за ночь Трейси увидел серое, сморщенное, перекошенное лицо ведьмы, приоткрывшийся в улыбке беззубый рот, лохматую голову, словно кивающую ему. Он был уверен, что видел чудовищную фигуру женщины, каким-то образом вплетенную в ствол и ветви. Дерево обрело человеческий облик, изогнулось, раздвинуло широкие плечи, а потом наклонилось к дороге…

… и рухнуло. Трейси затаил дыхание и вдавил акселератор, одновременно выкручивая руль влево. Холодный двигатель укоризненно закашлял, не давая дополнительной мощности. Это и решило дело. Дерево повалилось, толстый сук оказался под колесами. С неприятным звуком лопнули покрышки, слабость парализовала репортера, а его «купе» перевалил через край рва, перевернулся через крышу, соскользнул вниз и замер на боку.

У Трейси гудело в голове, словно он оказался внутри колокола, тело пронзали острые вспышки боли. Он оказался зажат рулевым колесом, которое к счастью, не расплющило ему грудную клетку. На ощупь потянулся он к стартеру, чтобы выключить зажигание, но искра сказала ему, что уже слишком поздно.

Машина горела.

Трейси с трудом попытался выпрямиться. Закаленные стекла не разбились, поэтому он потянулся к дверям. Они были заблокированы. Репортер видел звезды и частично закрывающий их столб дыма. Красные язычки становились все настойчивее. Когда огонь доберется до бензобака…

Издалека доносились крики: это шла помощь, но она наверняка опоздает. С тихим стоном он вновь навалился на дверь. Бесполезно — он не мог даже шевельнуть ее. Если бы удалось выбить стекло…

Трейси взглядом поискал что-нибудь тяжелое, но не заметил ничего. Бардачок заклинило, а в своем неудобном положении он не мог даже снять башмак. Резкий запах бензина становился все сильнее.

Что-то острое впилось ему в бок, и Трейси потянулся рукой, надеясь, что сумеет оторвать какой-нибудь кусок металла. Это оказалась книга. Белый овал на обложке сиял, в нем чернели две арабские цифры: 25.

Инстинкт самосохранения обострил его чувства. Память подсказала фразу, прочитанную на двадцать пятой странице. Тайна книги внезапно раскрылась.

«Попробуй через ветровое стекло».

Трейси толкнул ладонью стеклянную плиту, стекло вывалилось, и он почувствовал дуновение холодного воздуха на потном лице. Треск пламени стал громче.

Крепко сжимая книгу, он выбрался через отверстие, сдирая кожу с голеней. Потом, тяжело дыша, побежал по дну рва, пока отблеск огня не исчез из виду. С грохотом взорвался бензобак, и только тогда Трейси почувствовал, что силы покидают его. Он сел и уставился на книгу — она была сейчас лишь тенью, едва видимой в слабом свете луны.

— О Боже! — сказал он.

Потом он сунул книгу в карман разорванного плаща и вышел на дорогу. У обочины стояли машины, бегали люди с фонарями. Трейси направился к ним.

Он испытывал раздражение при мысли о близящейся сцене. Единственное, чего он сейчас хотел, это полистать книгу где-нибудь в укромном месте. Скептицизм его исчерпал себя. Правда, он повидал достаточно всякого, чтобы избавиться и от легковерия. Вся эта история могла быть случайностью, хотя вряд ли…

Началась обычная в таких случаях суматоха: расспросы, громкие бестолковые разговоры и заверения самого Трейси, что он не ранен. Наконец, сопровождаемый полицейским, он дошел до ближайшего дома и позвонил в свою страховую компанию. Тем временем вызвали такси.

Трейси попросил водителя остановиться у небольшого бара, и выпил несколько рюмок виски, прежде чем коснулся лежавшей в кармане книги. Лучше не доставать ее здесь. Впрочем, свет был не очень хорошим — видимо, здесь считали, что человек, когда напьется, выглядит не лучшим образом.

Подкрепившись и чувствуя, как внутри нарастает возбуждение, Трейси добрался наконец до своей квартиры в Уилдшире. Закрыв за собой дверь, он включил свет и чуть постоял, поглядывая по сторонам. Потом подошел к дивану, зажег лампу и вынул книгу из кармана.

Белый овал был пуст, на матовой коричневой обложке сверкала вытесненная золотыми буквами его фамилия. Трейси открыл книгу на странице 25. Там по-прежнему значилось: «Попробуй через ветровое стекло».

Он закрыл книгу и открыл ее на форзаце; тот был чист. Зато следующая страница оказалась весьма интересной. Ему вновь бросилась в глаза собственная фамилия, написанная уже знакомым почерком.

«Дорогой мистер Трейси.

Возможно, вы уже обнаружили необычайные свойства griпloire[22]. Его возможности ограничены, и каждый владелец имеет право воспользоваться указаниями, содержащимися на десяти страницах. Используйте их экономно. Привет от автора».

Таинственно, но красноречиво Трейси попытался найти в словаре, что это такое за grimoire, но такого слова не оказалось. Впрочем, он смутно припоминал, что оно означало магическую книгу, сборник заклинаний. Призадумавшись, еще раз пролистнул страницы. Заклинания? Нет, скорее уж, советы. И совет относительно ветрового стекла подоспел вовремя.

Трейси криво усмехнулся. По крайней мере, в одном катастрофа ему помогла — он почти забыл об убийстве. А может, не следовало этого делать? Если полиция начнет что-то подозревать… Хотя с чего бы? Его присутствие в Лаурел-Кэньон легко объяснить, в конце концов, это оживленная трасса. А тело Гвинна в доме на отшибе найдут еще нескоро.

Он встал, снял порванный плащ и брезгливо бросил его в угол. Трейси любил хорошо одеваться и испытывал от этого почти чувственное удовольствие. Войдя в ванну, чтобы принять душ, он почти сразу выскочил из нее в облаке пара, чтобы забрать с дивана книгу.

Она ждала на табурете, пока он мылся, надевал пижаму и халат. Он держал ее в руке, когда вернулся в комнату, и не спускал с нее глаз, пока готовил себе выпивку. Напиток был крепким и, медленно потягивая его, Трейси чувствовал, как приятное тепло обволакивает его тело и разум. Только теперь он понял, насколько разволновался.

Усевшись поудобнее, он задумался. Колдовство? А существует ли оно вообще? Он переворачивал страницы, но их содержание нисколько не менялось. Просто невероятно, как та фраза о стекле спасла ему жизнь. А другие страницы? На большинстве из них значились фразы, совершенно лишенные смысла. «Оборотни не взбираются на дубы». Ну и что?

Трейси долил себе виски. Он слегка превысил свою обычную норму, но причина была уважительная. Впрочем, он не испытывал никаких признаков перебора, если не считать капелек пота на высоком загорелом лбу.

— Из этого должно выйти нечто интересное, — произнес тихий голос.

Это был кот. Красивый, толстый, с лоснящимся мехом, он сидел на стуле напротив репортера и гипнотизировал его таинственным взглядом. «Подвижная кошачья мордочка и язык, — подумал Трейси, — неплохо приспособлены для человеческой речи».

Кот шевельнулся.

— По-прежнему считаешь это чревовещанием? — спросил он. — Или галлюцинацией?

Трейси встал, пересек комнату и осторожно вытянул руку.

— Я бы хотел убедиться, что ты настоящий, — сказал он. — Можно?

— Только осторожно. И без фокусов. Когти у меня острые, а чары еще острее.

Удовлетворенный прикосновением к теплому меху, Трейси отступил и задумчиво посмотрел на животное.

— Ну, ладно, — сказал он. — По крайней мере, мы пришли к тому, что я разговариваю с тобой и верю в твое существование.

Кот кивнул.

— Превосходно. Я пришел поздравить тебя с тем, как ловко ты увернулся от дриады. Хочу также заверить, что отступать не собираюсь.

Трейси сел.

— От дриады? Я всегда думал, что дриады красивы. Как нимфы, например.

— Сказки, — коротко ответил кот. — Древнегреческий эквивалент репортерской утки. Сатиры, мой дорогой, занимались любовью только с молодыми легкомысленными дриадами. А те, что постарше… Не знаю, смог бы ты представить, как выглядит дриада калифорнийской секвойи.

— Пожалуй, смог бы.

— Ошибаешься. Чем старше антропоморфное существо, тем менее заметны различия. Ты обращал внимание на бесполость стариков? Разумеется, они умирают, прежде чем это зайдет слишком далеко. Стирается граница между человеком и богом, потом между человеком и животным, а затем между животным и растением. В конце концов остается только однородная чувствующая масса. Дальше нее лучше не заходить. Так вот, дриады секвойи зашли дальше.

Настороженные и непроницаемые кошачьи глаза внимательно следили за ним. Трейси чувствовал, что разговор этот имеет какую-то цель.

— Кстати, меня зовут Мег, — сообщил кот.

— Значит, ты кошка?

— Да, в этом воплощении. В естественной обстановке приживалы бесполы, но когда попадают на Землю, вынуждены подчиняться земным законам… по крайней мере, до некоторой степени. Ты, конечно, заметил, что никто, кроме тебя, не видел дриады.

— Рядом никого не было.

— Вот именно, — довольно заметила Мег.

Трейси задумался, отчетливо понимая, что ведет сейчас борьбу с этим созданием.

— Ну, хорошо, — он кивнул. — Перейдем к делу. Ты была этим… ну… приживалом Гвинна. Что из этого следует?

— Я служила ему. Приживал, Трейси, служит для мага катализатором.

— Ты не могла бы повторить?

— Катализ — это ускорение химической реакции при помощи вещества, не принимающего в ней непосредственного участия. Вместо слова «химической» поставь слово «магической». Возьми конфету, воду, добавь серной кислоты, и получишь глюкозу и фруктозу. Возьми пентаграмму, кровь вола, добавь меня и получишь демона по имени Фарнегар. Это демон-лозовик, — добавила Мег, — он помогает отыскать спрятанные сокровища, однако и у него есть свои ограничения.

Трейси продолжал размышлять. Все это звучало вполне логично. Веками в легендах упоминались приживалы колдунов, хотя использование этих существ всегда было вопросом спорным. Пресловутые слуги дьявола? Вздор! Катализатор — куда как проще, особенно для бедного, одурманенного алкоголем мозга Трейси.

— Может, мы договоримся? — сказал он, глядя на Мег.

— Ты же сейчас без работы, верно? А мне бы не помешало немного колдовских знаний.

— Бред, — презрительно ответила кошка. — Думаешь, магией можно овладеть на курсах репортеров? Эта профессия требует высокой квалификации, умения использовать точные инструменты, развитой интуиции… Черт побери, Трейси, это больше, чем университетское образование. Нужно быть прирожденным лингвистом, чтобы справиться с заклинаниями. И обладать молниеносной реакцией, идеальным чувством времени. Гвинн учился двадцать три года, прежде чем получил козлиную шкуру. Ну и к тому же есть еще кое-какие формальности, касающиеся платы.

Трейси кашлянул.

— Но ведь ты знаешь колдовство. Почему бы тебе…

— Потому, — мягко прервала его Мег, — что ты убил Гвинна. Мне этого не пережить. А я надеялась провести на Земле еще лет десять-двадцать. Здесь я свободна от некоторых малоприятных обязанностей, которые ждут меня в другом месте.

— В аду?

— Выражаясь по-вашему, да. Но наши с тобой представления об Аде совершенно различны. Впрочем, это вполне естественно, поскольку в нормальном состоянии мои чувства отличаются от твоих.

Мег спрыгнула со стула и принялась расхаживать по комнате. Трейси нащупал в кармане книгу и крепко стиснул ее.

— Это будет интересно, — заявила кошка. — Книга поможет тебе, но и у меня есть кое-какие чары.

— Ты твердо решила меня… убить, — Трейси потянулся за плащом. — Почему?

— Я уже говорила. Из мести.

— Так мы не договоримся?

— Нет, — ответила Мег. — Меня не интересует ничего из того, что ты можешь предложить. Я похожу вокруг, а потом вызову саламандру или кого-нибудь в этом роде, чтобы от тебя избавиться.

— А если я всажу в тебя пулю? — Трейси вынул из кармана пистолет и прицелился. — Ты ведь существо из плоти и крови. Что скажешь?

Кошка села и спокойно посмотрела на него.

— Попробуй, — сказала она.

Безо всякой разумной причины репортер вдруг почувствовал страх и опустил оружие.

— Я бы даже хотела, чтобы ты попытался меня убить, — заметила Мег.

— К черту, — буркнул Трейси и встал, не выпуская книгу из руки. — Нужно еще выпить.

И вдруг остановился, пораженный внезапной мыслью.

— И все-таки ты можешь быть галлюцинацией. Алкогольной. В таком случае… — он усмехнулся. — Можно предложить тебе сливок?

— Спасибо, — ответила кошка. — С удовольствием.

Наливая сливки в блюдце, Трейси ухмыльнулся своему отражению в зеркале.

— Toujours gai[23], — сказал он сам себе. — Может быть, стоило добавить туда крысиного яда…

Мег лакала сливки, не сводя глаз с Трейси, который делил внимание между виски и книгой.

— Я все думаю над этой книгой, — сказал он. — Похоже, в ней нет ничего волшебного. Может, эти советы появляются, как… как предсказания ясновидца?

Кошка тихо фыркнула.

— Все не так, — объяснила она. — В этой книге пятьдесят страниц, и на них можно найти решение любой человеческой проблемы.

— Это смешно, — Трейси нахмурился.

— Вовсе нет! История любит повторяться, а люди живут жизнью отражений. Тебе не приходило в голову, что эталон жизни человечества можно выразить рядом уравнений? Пятьюдесятью уравнениями, если я не ошибаюсь. Если зайти достаточно далеко, можно найти наименьший общий знаменатель, но это уже превосходит человеческое понимание. Насколько я знаю, автор этой книги проанализировал историю жизни людей и сосредоточился на основных ее вариантах, после чего перевел уравнения в форму грамматических фраз. Это довольно простая семантическая проблема.

— Пожалуй, мне этого не понять. Хотя, может быть… ІЗаЬ минус b равно ІЗа. «ІЗаЬ» означает яйца, значит — «Цыплят по осени считают».

— Довольно туманно, но общую идею ты уловил, — признала Мег. — Правда, ты забыл о наседке.

— Об инкубаторе, — рассеянно поправил ее Трейси. — Значит, в ней есть ответ на все человеческие проблемы? А как быть с этим: «Оборотни не взбираются на дубы»? Часто ли можно встретить оборотня?

— Тут имеется в виду некоторый символизм. А также личные психологические ассоциации. Кстати, третий с конца хозяин этой книги сам был оборотнем. Ты бы удивился, узнав, насколько точно все это.

— Кто ее написал?

Кошка изумительно грациозным жестом пожала плечиками.

— Разумеется, какой-то математик. Насколько я знаю, эта идея воплощала его хобби.

— Дьявол?

— Не волнуйся. Люди не настолько важны. Да и Земля тоже, разве что как интеллектуальное развлечение для других. Это примитивный мир, спокойный и скучный. Слишком низок фактор неопределенности.

Трейси рассмеялся.

— До меня наконец дошло, — объяснил он, — что я сижу и дискутирую с кошкой о семантике.

Однако Мег уже исчезла.

Знакомство с врагом притупляет бдительность, и кошка, конечно, прекрасно знала об этом. То, что Мег пила его сливки — эквивалент хлеба и соли — не имело никакого значения. Коты аморальны, а приживалы и вовсе вне морали. Получившаяся смесь весьма опасна.

Однако Трейси, разум которого затуманило виски, сжимал книгу, словно щит, и чувствовал себя в безопасности. Он думал о логических формулах.

— Это вопрос дедукции, — бормотал он. — Допустим, этот… автор вычертил массу графиков и таким образом пришел к своим выводам. А потом проверил их с помощью индукции. Фью! — присвистнул он. От такой мысли кружилась голова.

Трейси взглянул на книгу. Белый овал на обложке снова заблестел, на нем появился номер. Трейси почувствовал, как желудок подпрыгнул к горлу.

Страница 34.

Он быстро огляделся, ожидая худшего, однако квартира, казалось, не изменилась. Мег не вернулась.

Страница 34 сообщала: «Канарейкам нужен кислород».

Канарейкам?

Трейси наконец вспомнил. Несколько дней назад один из друзей подарил ему дорогую певчую канарейку, от которой он еще не успел избавиться. Клетка висела в углу, прикрытая белой тканью. Из нее не доносилось ни звука.

Трейси подошел и сдернул тряпку. Канарейка чувствовала себя не лучшим образом. Открыв клювик, она лежала на дне клетки и дергала лапками.

Кислород?

Трейси тихо свистнул, бросился к окнам и широко распахнул их одно за другим. От холодного воздуха закружилась голова — он даже не представлял, что настолько пьян.

Однако не виски было причиной тошноты. Закусив губу, Трейси смотрел, как птичка медленно возвращается к жизни. Воздух в комнате был не настолько загрязнен, чтобы ее убить. Это не шахта.

Шахта… газ… Ну конечно! Стиснув зубы, Трейси упал на колени возле газового обогревателя. Как он и предполагал, кран был открыт до отказа. Слышалось тихое шипение.

Мег рассчитывала не только на магию, а кошачьи лапки были достаточно ловки.

Трейси завернул кран и обошел квартиру. В спальне оказался еще один открытый кран. Тем временем канарейка пришла в себя и слабо зачирикала. Журналист накрыл клетку и задумался.

Книга! Цифры на ее обложке поблекли, и Трейси почувствовал новый приступ страха. Он мог использовать ее десять раз — два из них уже были израсходованы. Оставалось восемь… всего восемь. А у Мег было еще множество идей и она жаждала отомстить.

Какая-то смутная мысль зародилась в его голове, но не смогла выкристаллизоваться. Трейси расслабился, зажмурился, и мысль вышла из укрытия.

В его распоряжении оказалась магическая сила и неограниченные возможности. Коричневая книжечка содержала решения всех человеческих проблем. Если бы ею владел Наполеон, Лютер или Цезарь! Жизнь — это ряд проблем. Люди не могли представить себе полного вида уравнений и потому совершали ошибки.

«Однако книга, — подумал Трейси, — дает верные советы. Какая ирония судьбы, что такая мощь пропадает даром — такая уж сложилась ситуация. Я могу воспользоваться десятью решениями, а потом Мег завершит свою месть, уже не останавливаемая контрмагией книги. Какая потеря!»

Трейси прижал ладони к вискам. У ног его разверзлась золотая шахта, и надо было лишь придумать способ воспользоваться ею. Каждый раз, когда ему будет угрожать опасность, книга подскажет решение, опирающееся на логические уравнения, а затем ее магия перейдет в состояние, — если так можно выразиться, — бездействия.

Если бы Трейси угрожало разорение, такое положение наверняка было бы квалифицировано как опасность. Разве что истолкование этого слова включало только физическую угрозу. Хотелось верить, что подобных ограничений у книги нет.

В таком случае, если он окажется перед лицом банкротства, книга сообщит номер страницы, которая его спасет. Но не будет ли это способ просто вернуться к прежнему финансовому состоянию? Нет, поскольку состояние это оказалось опасным, ввиду самого факта необходимости восстановления.

Возможно, рассуждение это было несколько казуистическим, но Трейси не сомневался, что сумеет хорошо разыграть свои козыри. Он хотел денег. Следовало поставить себя в положение, когда разорение окажется неизбежным, и пусть книга приходит ему на помощь.

Во всяком случае, он здорово надеялся на это.

Всего восемь раз он мог прибегнуть к ее помощи, значит эксперименты отпадали. Он еще раз просмотрел книгу, прикидывая, как бы половчее использовать содержащуюся в ней информацию себе на пользу. Это казалось невыполнимым. Например, «Отрицай все». Конечно, в определенных обстоятельствах это был бы превосходный совет. Но как определить, что обстоятельства эти уже наступили?

Разумеется, с помощью книги.

Или, например, «Убийца ждет». Превосходный совет! Для Цезаря он был бы на вес золота, впрочем, как и для всех цезарей. Зная, что убийца сидит в засаде, легко принять соответствующие меры предосторожности. Но нельзя же все время быть начеку.

Логика книги была безукоризненна, неясным оставался лишь один фактор — время. Впрочем, значение этого фактора зависело от образа жизни владельца книги. Естественно, величина эта не могла быть постоянной.

Кроме того, была еще Мег, и она жаждала мести. Если бы Трейси использовал книгу, — если бы сумел использовать, — чтобы получить то, чего желал, и израсходовал бы при этом оставшиеся восемь шансов, он оказался бы беззащитным. А богатство и слава трупу ни к чему.

За окном он заметил красные отблески и в поле зрения появилось небольшое существо, похожее на ящерицу. На лапах у него были присоски, как у геккона. Когда оно ступило на подоконник, запахло паленой краской. Цветом животное напоминало раскаленный докрасна металл.

Трейси взглянул на книгу. Она не изменилась, значит, прямой опасности не было. Но могла быть, если бы он не закрутил газовые краны. Достаточно пустить огненную саламандру в наполненное газом помещение, и…

Трейси взял сифон и пустил на саламандру струю газированной воды. Поднялось облачко пара, существо зашипело и сгинуло туда, откуда пришло.

Превосходно. У него по-прежнему оставались восемь возможностей. Восемь ходов, за которые он должен обыграть и уничтожить Мег. Даже меньше. Как можно меньше, если он хочет, чтобы что-то еще осталось. А должно остаться, в противном случае уровень жизни Трейси нисколько не изменится. Одного избавления от опасности мало. Он хотел…

Чего?

Трейси взял бумагу и карандаш, после чего сел, чтобы хорошенько обдумать вопрос. Счастье было слишком расплывчатым понятием, вполне зависящим от человека. Власть? Женщины? Деньги? Все это имелось у него в достаточных количествах. Безопасность?

Безопасность. Это была постоянная человеческая ценность. Безопасность от грозных теней прошлого. Вот только он не мог просто пожелать безопасности, книга не действовала таким образом. Абстрактные понятия были ей недоступны.

Что дает людям безопасность? Деньги — этот ответ напрашивался первым, однако не удовлетворил Трейси, и он попытался зайти с другой стороны: кто может чувствовать себя в безопасности?

Пейзане, как правило, жили спокойнее магнатов, но Трейси не хотел быть пейзанином. А Генрих, издатель? Был ли он в безопасности? Пожалуй нет. В те времена миру не хватало стабильности.

Он так ничего и не надумал. Возможно, лучшим решением было бы оказаться в самой худшей из всех возможных ситуаций и предоставить действовать книге. А если она подведет?

Это могло случиться. Однако Трейси был игроком. Кстати, какая ситуация была бы самой худшей?

Ответ был очевиден: утрата книги.

Дрова уже лежали на каминной решетке. Трейси поднес спичку к смятой газете и смотрел, как забегали огоньки пламени. Затрещали, занимаясь, дрова. Если он сознательно поставит себя в безнадежное положение, книга откроет ему этакую панацею, лекарство от любых бед, решит все его проблемы. Стоило попробовать.

Трейси улыбнулся, гордясь своей хитростью, и бросил книгу в огонь. Пламя жадно бросилось на нее, и на белом овале немедленно проступили цифры: 43.

Главный ответ! Лекарство от потери книги!

Трейси вытянул руку и выхватил книгу из огня. Коричневый переплет слегка опалило, но страницы остались целы. Хрипло дыша от нетерпения, он открыл страницу 43.

Надпись с детским ехидством сообщала:

«Правильно».

Трейси встал, лицо его ничего не выражало. Схватив пустой стакан, он от всей души швырнул его в стену. Потом подошел к окну и невидящим взглядом уставился в ночь.

Осталось семь возможностей.

Спал он довольно хорошо, без снов, зато с книгой под подушкой, а утром подготовился к грядущим испытаниям с помощью холодного душа и черного кофе. Он не обольщался относительно близящихся событий, однако Мег ничего не предприняла.

Было уже поздно, когда он явился в «Джорнел». Косые солнечные лучи падали сквозь запыленные окна в комнаты отдела, посыльные бегали взад-вперед с текстами, и все вместе напоминало декорации для фильма о жизни редакции. Машинистки срочно что-то перепечатывали, а стеклянные перегородки в дальнем конце холла напоминали о безжалостных издателях, готовых посылать выдающихся репортеров в самые опасные места. Фотограф Тим Хаттон стоял в углу и с мрачным видом играл детским кубиком.

— Привет, Сэм, — сказал он, не вынимая изо рта сигареты. — Хочешь курнуть?

Макгрегор, парень из Денвера, который собаку съел на редакционной работе, поднял от стола лысую голову и подмигнул Трейси.

— Тим Хаттон смотрел фильмы, — сообщил он хриплым голосом. — Тим Хаттон прочитал все книги о Чарли Макартуре и Бене Хекте. Я с детства пишу статьи для всей страны, но даже у Бонфилса не встречал парня с большей решимостью стать репортером. Скоро, Трейси, он начнет рассказывать тебе о своем похмельи и предлагать глоточек из прелестной серебряной бутылочки, которую носит в кармане. Эх, молодость!

Макгрегор съел дольку лимона и вернулся к работе.

— Зануда, — заметил Хаттон, у которого покраснели даже уши. — И что он ко мне цепляется?

— Выйди в город и задержи убийцу, — посоветовал ему Макгрегор. — Прорвись сквозь кордон полиции, то есть, я хотел сказать, фараонов, и войди в здание, где окружили Врага Общества Номер Один. Хотел бы я, чтобы фотографию никогда не изобретали! Но, увы, ее придумали и теперь такие молокососы приходят сюда в надежде встретить Эдди Робинсона за столом городского отдела.

Трейси просматривал влажный еще номер «Джорнела», гадая, нашли уже труп Гвинна или нет.

— Эти времена в прошлом, Тим, — рассеянно сказал он.

— Это ты так говоришь, — буркнул Хаттон и посмотрел на часы. — Через полчаса у меня встреча с Барни Донном. Что скажешь?

— Барни Донн, — механическим голосом сообщил Макгрегор. — Преемник Эрни Роштейна, чикагского короля пива времен Аль Капоне, отсидел срок за уклонение от налогов, самый крупный игрок Флориды, покинул Хайалиа неделю назад. Что он здесь делает?

— Именно это я и хочу узнать, — ответил Хаттон. — Этот тип — настоящая сенсация.

Трейси отложил газету.

— Я пойду с тобой. Я когда-то знавал Барни.

Он не упомянул, что когда-то шантажировал Донна и выдоил из него немалую сумму, так что теперь прибытие игрока в покер в Голливуд обеспокоило его. Была ли это работа Мег? У Донна была хорошая память, и, возможно, он решил отыграться.

Макгрегор съел еще дольку лимона.

— Помни о Ротштейне, — цинично заметил он.

Хаттон выругался и взял свой аппарат.

— Готов, Сэм?

— Да.

Трейси бросил «Джорнел». О Гвинне ничего не было. Он еще прикинул, не проверить ли в картотеке смертей, но решил не рисковать. Выйдя следом за Хаттоном из редакции, миновал портье и увидел, как фотограф, лениво выпуская носом дым, надевает свою помятую шляпу.

Конторский кот испугал Трейси, но он тут же понял, что это не Мег. Тем не менее, животное дало ему тему для размышлений: что испробует приживал на этот раз?

Они с Мег оказались в противоположных ситуациях: у кошки было мало времени, зато множество заклинаний, а Трейси совершенно не знал колдовства, зато время работало на него. Мег сказала, что не протянет долго. Интересно, сколько она еще проживет на Земле? А может, будет становиться все прозрачнее, пока не исчезнет совсем?

Он владел книгой, но по-прежнему не знал, как ее половчее использовать. Трейси взял ее с собой на тот случай, если Барни Донн работает на Мег. Игрок имел репутацию честного человека, но слыл исключительно трудным клиентом.

Администратор в отеле спросил их фамилии и сразу же направил наверх. Это был большой отель, один из лучших в Лос-Анджелесе, а Донн снял апартамент-люкс.

Он встретил их в дверях — плотный, седой мужчина, сверкающий зубами в широкой улыбке.

— О боже мой! Сэм Трейси! — воскликнул он. — А что это за фраер с тобой приперся?

— Привет, Барни. Это Тим Хаттон. Мы оба из «Джорнела». И брось эти словечки, мы и без них напишем о тебе так, что будешь доволен.

Донн захохотал.

— Входите. В Хайалиа я привык к сленгу и не могу отвязаться. Я словно Джекил и Хайд. Ну, входите же!

Трейси еще не до конца успокоился. Когда Хаттон прошел в комнату, он задержался позади и дернул Донна за рукав. Игрок широко распахнул свои большие карие глаза.

— Что такое?

— Что ты здесь делаешь?

— Устроил себе каникулы, — объяснил Донн. — И хочу немного поиграть. Я много слышал об этом городе.

— Это единственная причина?

— A-а, понял. Ты думаешь… — он снова захохотал. — Слушай, Трейси, однажды ты меня выпотрошил, но больше этот номер не пройдет. Я почистил свою картотеку, понял?

— Я тоже, — довольно двусмысленно заметил журналист. — Честно говоря, мне неприятно, что пришлось тогда просить у тебя эти деньги…

— Деньги… — Донн пожал плечами. — Их легко заработать. Если думаешь, что я зол на тебя, забудь. Конечно, я не прочь бы получить от тебя те бабки и закрыть наши счеты, но, черт возьми, я в жизни никого не убил.

Сделав это успокоительное заявление, Донн проводил Трейси в комнату.

За столом сидели двое мужчин — местные акулы игорного бизнеса — и смотрели на Хаттона, показывавшего фокусы с картами. Фотограф развлекался от души. Сигарета почти обжигала ему нижнюю губу, а он тасовал и перекидывал карты с удивительной ловкостью.

— Видишь? — спросил он.

— Может, перекинемся? — предложил Донн, обращаясь к Трейси. — Мы так давно не играли между собой.

Трейси заколебался.

— Ну, ладно. Одну или две сдачи… но я не собираюсь рисковать. — Он знал, что Донн играет честно, иначе отказался бы сразу.

Виски стояло на столе. Донн налил и раздал стаканы.

— Я немного играл в самолете, но хочу проверить, действует ли мое счастье в Калифорнии. У меня была полоса удач в Хайалиа. Ваше здоровье!

— Сколько за вход? — Хаттон весь сиял.

— Пятьсот.

— Ого!

— Пусть будет сотня… для начала, — усмехнулся Донн.

— Идет?

Хаттон кивнул и достал бумажник. Трейси сделал то же самое, пересчитал банкноты и часть обменял на жетоны. Оба местных молча пили виски.

Первый кон был небольшим, и взял его Донн. Хаттон забрал следующий, а Трейси — третий, приятно полный голубых жетонов.

— Еще одна сдача, и я выхожу, — заявил он.

— О… — протянул Хаттон.

— Оставайся, если хочешь, — сказал Трейси. — Игра идет честная, но Донн мастер своего дела.

— И всегда был таким, — вставил Донн. — Даже в детстве. Останься еще, Сэм.

Трейси пробовал дотянуть до стрита, но бесполезно — Донн выиграл. Он забрал кучу жетонов, а репортер встал.

— Вот и все, Барни. Сделаем это интервью и побежали. Или я один пойду, если Хаттон хочет еще поиграть.

— Останься, — повторил Донн, глядя Трейси в глаза.

— Извини, но…

— Послушай, Сэм, — решительно заметил Донн, — у меня такое чувство, будто ты мне кое-что должен. Почему ты не хочешь честно поиграть? Я слышал, ты твердо стоишь на ногах. К чему эта излишняя осторожность?

— Э-э… ты настаиваешь? — нервно спросил Трейси.

Донн усмехнулся и кивнул. Репортер сел и угрюмо уставился на карты.

— Думаешь, крапленые? — спросил Донн. — Хочешь сам раздать?

— Ты не играешь краплеными картами, — согласился Трейси. — О, черт возьми! Дай-ка еще жетонов. Было бы о чем беспокоиться.

Он опорожнил бумажник.

— Чек возьмешь? — спросил он через четверть часа.

А полчаса спустя уже подписывал вексель.

Игра была быстрая, резкая и рискованная. Она была честной, но от этого не менее опасной. Законы причинности то и дело получали солидные пинки. Некоторые люди обладают талантом к карточной игре, этаким шестым чувством, основанным на хорошей памяти и прекрасном знании психологии. У Донна такой талант был.

Счастье склонялось то в одну, то в другую сторону. Вход в игру становился все дороже, и вскоре Трейси снова начал выигрывать. Они с Берни неплохо заработали на этой игре, и через полтора часа только он и Хаттон оставались за столом. Не считая, разумеется, Донна.

Один раз Трейси показалось, что партнер блефует, и он проверил, но ошибся. Тем временем ставки росли. Наконец, получив неплохую карту, он пошел вверх. Донн принял и Хаттон тоже. Трейси заглянул в свои карты и выдвинул на середину стола столбик жетонов. Затем выписал еще один чек, докупил жетонов и добавил. Хаттон спасовал, Донн принял и добавил.

Передвигая на кон последние жетоны, Трейси вдруг осознал, что полностью опустошил свой счет. Одновременно в кармане брюк он почувствовал необычное тепло.

Книга!

Может, на обложке появился номер очередной страницы? Трейси не знал, радоваться ему или беспокоиться. Заглянув в горевшие возбуждением карие глаза Донна, он понял, что тот хочет добавить в очередной раз.

А ему нечем было отвечать.

Он резко поднялся.

— Прошу прощения. Сейчас вернусь, — сказал Трейси и, прежде чем Донн успел возразить, направился в ванную. Как только дверь закрылась, он вынул книгу из кармана. На сверкающем белом фоне виднелись черные цифры: 12.

А сообщение гласило: «Он блефует».

— Чтоб меня черти взяли! — буркнул Трейси.

— Это неизбежно, — заметил тихий голос. — Однако такая способность к предвидению встречается не часто. Верно Бельфагор?

— Да брось ты! — прозвучал хриплый ответ. — Вечно эта болтовня. Нужно действовать быстро, резко и кроваво.

Трейси огляделся, однако не заметил ничего необычного. Нащупав за спиной ручку, он открыл дверь и вновь вышел в комнату, где ждали Донн и все остальные.

Правда — он заметил это, как только повернулся — это была не та комната.

Точнее говоря, это вообще не было комнатой, а напоминало оживший сюрреалистический пейзаж. Над головой было серое пустое небо, а плоская равнина с удивительно искаженной перспективой тянулась до небывало близкого горизонта. Тут и там лежали странные предметы, присутствие которых не имело никаких разумных оснований. В большинстве своем они были наполовину расплавлены.

Прямо перед Трейси сидели рядком три существа.

Одно было худым человеком с большими ступнями и головой единорога, второе — угрюмым голым гигантом с кривыми рогами и львиным хвостом. А третье… ого! Печальные глаза вглядывались в Трейси с украшенной короной головы. Кроме этой головы из пузатого тела на двенадцати паучьих ногах росли головы жабы и кота — воплощенная адская троица.

Трейси оглянулся. Дверь через которую он сюда вошел, по-прежнему была на месте, однако то была просто дверь, стоявшая без поддержки и дверной рамы. Более того, она была заперта снаружи, в чем он убедился, дергая за ручку.

— Быстро, резко и кроваво, — повторил тот же хриплый голос, шедший из пасти мрачного гиганта со львиным хвостом. — Можете мне поверить.

— Вульгарность, снова вульгарность, — буркнул антропоморфный единорог, сплетая ладони на колене. — Ты реликт мрачных времен, Бельфагор.

— А ты просто осел, Амдусциас, — заметил Бельфагор.

Трехголовое паукообразное существо молчало и пялилось на Трейси.

— Итак, человек, поговорим, как демон с мужчиной, — сказал Амдусциас, кося на кончик своего рога. — Есть ли у тебя какие-нибудь желания?

Трейси прохрипел что-то нечленораздельное, но потом все-таки обрел голос.

— Ж-ж-желание? А почему? Где? Как я здесь оказался?

— У смерти тысяча с лишним ворот и открываются они в обе стороны, — сообщил ему Амдусциас.

— Но я еще не мертв.

— Верно, — неохотно признал демон. — Но будешь. Непременно будешь.

— Клык, рог и коготь, — вставил Бельфагор.

— А где же я нахожусь?

— Это Задворки, — объяснил Амдусциас. — Бэл создал их специально для нашего рандеву, — он взглянул на трехглавого монстра. — Нас прислала Мег. Ты ведь знаешь Мег, правда?

— Да… Да, я знаю ее. — Трейси облизал губы. Он вспомнил о книге и дрожащей рукой поднес ее к глазам. Номер на обложке не изменился: 12.

— Садись, — пригласил Амдусциас. — Прежде чем умеешь, мы можем немного поговорить.

— Разговоры! — буркнул Бельфагор, бросая убийственный взгляд на свой хвост. — Фу! Дурак ты!

Единорог печально кивнул.

— Я философ. Ты совершенно напрасно смотришь на Бэла таким взглядом, смертный. Возможно, он кажется тебе уродливым, но для владык Ада все мы довольно красивы. Если тебя беспокоит трехглавость Бэла, то жаль, что ты не видел Асмодея. Это наш эксперт по всему чему угодно и родоначальник страшилищ. Садись, поговорим. Прошло много лет со времени последнего разговора с человеком вне Ада. С теми же, что в Аду, трудно дискутировать, — задумчиво продолжал Амдусциас. — Я много разговаривал с Вольтером, но примерно с восемьсот пятидесятого года он только смеется. Спятил, в конец спятил.

Трейси никак не мог оторвать взгляда от Бэла. Меланхолическое человеческое лицо неотрывно смотрело на него. Голова жабы таращилась в небо, а кошачья вглядывалась в ничто. Во всяком случае, это была не Мег, а это было уже кое-что. А может, нет? Он стиснул кулаки, вонзая ногти в кожу.

— Чего вы от меня хотите?

— Полагаю, ты имеешь в виду «хотим сейчас», — Амдусциас наклонился. — Успокойся, Бельфагор! — раздраженно добавил он. — Если бы мы поступили по-твоему, от этого человека в несколько секунд остались бы клочья. А что потом? Обратно в Ад?

— А что тебе не нравится в Аду? — удивился Бельфагор. Он дернул хвостом, словно желая выпрямить позвоночник.

— Может, он тоже слишком вульгарен на твой изысканный вкус?

— Вот именно. Эти Задворки мне тоже не нравятся. Если уж говорить о сцене, то у Бэла бывают необычные идеи. Думаю, это результат обладания тройным разумом. Итак, добрый человек, как бы ты хотел умереть?

— Никак, — ответил Трейси.

— Хватит тянуть, — буркнул Бельфагор. — Мег велела нам избавиться от этого смертного, так что прикончим его поскорее и вернемся домой.

— Минуточку, — прервал его Трейси. — Может, вы все-таки объяснитесь? — Прикосновение книги добавляло ему 300 уверенности в себе. — Ведь Мег всего лишь приживал, как она может приказывать вам?

— Профессиональная солидарность, — объяснил Амдусциас. — И скажи наконец, как ты хочешь умереть?

— Дай тебе волю, — с горечью заметил Бельфагор, — и ты заговоришь его насмерть.

— Это интеллектуальное развлечение, — его товарищ потер ладонью рог. — Я не считаю его второй Шахерезадой, однако есть способы довести человека до безумия с помощью, гм… беседы. Да, я бы голосовал за этот метод.

— Ну ладно, — сдался Бельфагор. — Я по-прежнему за то, чтобы разорвать его на куски, — Он слегка скривил свои большие серые губы.

Амдусциас кивнул и повернулся к Бэлу.

— А как бы ты хотел избавиться от этого смертного?

Бэл не ответил однако начал подбираться поближе к Трейси. Тот попятился. Амдусциас раздраженно махнул рукой.

— Ну что ж, согласия между нами нет. А может, стоит забрать его в Ад и там отдать Астароту или Агалиарепту? Или просто оставить его здесь? Отсюда нет выхода, кроме как через Бэла.

Трейси попытался что-то сказать, но обнаружил, что у него пересохло в горле.

— Подождите, — прохрипел он. — Я… пожалуй, мне тоже есть что сказать по этому вопросу.

— Немного. А что?

— Я не хочу быть съеденным.

— Съеденным? Но ведь… — Амдусциас взглянул на обнаженные клыки Бельфагора и тихо рассмеялся. — Могу заверить, что мы не собираемся тебя есть. Демоны вообще не едят. У них нет метаболизма. Как бы я хотел, чтобы люди могли шире взглянуть на Вселенную. — Он пожал плечами.

— А я бы хотел, чтобы демоны не молотили попусту языками, — раздраженно заметил Трейси. — Если вы должны меня убить — делайте свое дело. Мне все это порядком надоело.

Амдусциас покачал головой.

— Мы никак не можем решить, каким образом тебя прикончить. Полагаю, мы просто оставим тебя здесь умирать с голоду. Все согласны? Бельфагор? Бэл?

Видимо, они были согласны, потому что оба исчезли. Амдусциас встал и потянулся.

— До свидания, — сказал он. — Не пытайся удрать — эта дверь заперта надежно. Тебе через нее нипочем не пройти. Прощай.

И он тоже исчез.

Трейси подождал немного, но ничего больше не происходило. Он взглянул на книгу — она по-прежнему информировала: страница 12.

«Он блефует». В чем? И кто?

Амдусциас?

Дверь?

Трейси проверил еще раз, но не смог даже шевельнуть ручку, она словно застыла. Сунув книгу в карман, он задумался. Что делать теперь?

Вокруг была полная тишина. Загадочные, наполовину расплавленные предметы не двигались. Трейси подошел к ближайшему и внимательно осмотрел, но каплеобразный объект не подсказывал никаких мыслей.

Горизонт.

Трейси казалось, что он оказался в саду Зазеркалья, и надо лишь зайти достаточно далеко, чтобы вновь оказаться в том месте, откуда вышел. Приложив ладонь козырьком ко лбу, он еще раз оглядел неземной пейзаж.

Ничего.

Ему грозила опасность, иначе книга не указывала бы номер страницы. Трейси еще раз заглянул на страницу 12. Кто-то блефовал. Вероятно, Амдусциас, но чего касался этот блеф?

Почему, задумался Трейси, демоны не убили его? Их тактика напоминала ему холодную войну. Они хотели его уничтожить, во всяком случае, Бельфагор и Бэл, в этом сомнений не было. И все-таки передумали.

Возможно, они просто не могли его убить и потому выбрали другой вариант, заперев его на этих… Задворках. Что там сказал на прощание Амдусциас? «Не пытайс